Глава 41
24 мая 2018 г., 22:39
Дом Кирштайнов, расположенный в одном из густонаселенных районов Стохесса, оказался приземистым зданием, чьи стены были сложенными из песчаного камня. Со всех сторон к нему лепились бесчисленные пристройки, так что со стороны он представлял собою и вовсе какой-то «муравейник». Второй этаж оказался разнесен в щепы артиллерией Тэо Магата, а поскольку все деньги семейка потратила на свадьбу, то с восстановлением дома пришлось пока повременить, довольствуясь одним этажом. Замыкал общий антураж этой постройки погреб, к которому вела широкая лестница, придававшая жилищу еще более нелепый вид, немного сглаживаемыми посаженными рядом двумя старыми дубами, и усыпанной белыми цветами магнолией у крыльца.
Привыкнув ни в чем себе не отказывать во время проживания с Леви, Микаса была неприятно удивлена, столкнувшись с прижимистостью супруга, и теми ограничениями, которые с некоторых пор стали верными спутниками её супружеской жизни с Кирштайном. Мириться с подобными порядками она, разумеется, не собиралась, но Жан, не имея желания ругаться с матерью из-за привычек жены, во всех спорах принимал точку зрения только той, кто его родила, игнорируя претензии супруги. По крайней мере, он пообещал ей, что будет так поступать, пока они живут в доме, принадлежавшем его родителям, а как только у них появится собственное жилье, то он поменяет к ней свое отношение. Вот только сама новобрачная, выслушивая наивные доводы супруга, лишь горестно вздыхала в ответ, не слишком веря его обещаниям.
Вот уже больше полгода она не могла позволить себе купить новое платье, не говоря о возраставших с каждым днем повседневных тратах. И ради этого она выходила замуж за этого человека?! Променять условия относительного достатка на условия на постоянную нужду в дополнительных финансовых средствах, которую испытывала в браке с Кирштайном, — Микаса и подумать не могла, что отношения с нелюбимым человеком превратятся для неё в такую докуку. А когда к ней пришло понимание, что эту лямку безысходности придется теперь тянуть до конца своих дней, то ожесточившись окончательно, со временем она превратилась в настоящую стерву.
Привыкшая жить под опекой сначала отчима, а потом — сводного брата, Микаса так и не смогла освоиться с новым статусом жены хотя бы потому, что довольно длительное время у неё не получалось свыкнуться с мыслью, что ее дом находится здесь, а не под крышей жилища Оруо Бозарда. Нынешняя среда обитания напоминала ей «тюрьму» и, переехав из относительно нормальных апартаментов в неприглядные, Микаса мгновенно ощутила себя щепкой, попавшей в непроглядный мрак болота после щепетильной рубки леса. Возможно, в глубине души, она была и рада вернуться к прежнему образу жизни, где её преследовал вероломный Аккерман, но незапланированная свадьба произошла, и пути назад больше не было. И когда она осознала это сполна, тоска по утраченному с новыми силами захлестнула ее сознание, вынуждая ностальгировать о былом.
Будучи поглощен обустройством быта, Жану даже не приходило в голову, что его жена могла скучать по прошлой жизни. Ему казалось, Микаса вполне довольна браком, к тому же мужское достоинство не позволяло парню думать, что она вышла за него замуж из холодного расчета, не питая к нему никаких чувств. Куда приятнее было тешить себя напрасными иллюзиями и думать, что своенравная полуазиатка влюбилась в него настолько сильно, что была готова воспользоваться любой возможностью, лишь бы больше никогда не остаться под одной крышей со своим сводным братом, которого он всегда считал редкостным мерзавцем.
Впрочем, сам Леви исчез из жизни Микасы настолько стремительно, как будто они никогда не были знакомы. И если раньше она не придавала значения его присутствию в собственных буднях, то чуть позже, прикладывая всех усилий, чтобы свыкнуться с новым статусом замужней девушки, она начала ощущать, что ей не хватает его скабрезных, с примесью черного юмора, шуточек, которые даже шутками было сложно назвать. Хотя бы потому, что Леви, в основном, высмеивал недостатки человеческой природы и, привыкнув со временем к его анекдотам, остальные его шутки, включая даже самые добродушные, она и вправду перестала воспринимать всерьёз. И как Жан не пытался её развеселить, по десятому кругу рассказывая тривиальные басни, привыкнув к редким, но метким высказываниям Аккермана, вместо того, чтобы улыбнуться или хотя бы сделать вид, что ей смешно, по-прежнему продолжала заниматься своими делами, как обычно раздумывая о чем-то своем.
Прежде ей и в голову не могло прийти, что она настолько нуждается в обществе Леви. И испытывая нехватку традиционных перебранок с Аккерманом, во время которых последнее слово всегда оставалось за ней, Микаса только спустя некоторое время начала осознавать, какой скучной и пресной стала её жизнь без присутствия Леви. А стоило ей поругаться с Кирштайном, как тот, обидевшись на неё, мог не разговаривать с ней сутками, выдумывая себе кучу всяких дел, лишь бы не видеться с нею, и как Микаса не пыталась его растормошить, намекая на примирение, тому проще было изображать из себя обиженку, нежели переступив через уязвленное самолюбие, таки пойти ей навстречу.
Будучи по натуре девушкой доброй, Микаса почему-то относилась к людям с удивительно эгоистическим подходом, и там, где её личный интерес не учитывался, а то и вовсе игнорировался, сосредоточенная на самой себе, и своих потребностях, она моментально вычеркивала из собственной памяти людей, которые подсобить ей так и не смогли.
Привыкнув помыкать ближайшим окружением, подобную традицию Микаса хотела сохранить и в браке, однако стоило ей нарваться на непререкаемый авторитет свекрови, не гнушавшейся вмешиваться в личную жизнь молодоженов, спустя время она была вынуждена признать, что её собственная власть над супругом оказалась не настолько прочной, чтобы она могла тягаться со столь властной женщиной, какой позиционировала себя мать Кирштайна, контролировавшая её каждый шаг.
Будучи защищенной деньгами Леви, и комфортом, который он ей обеспечивал, рискуя собственной репутацией и нервной системой, Микаса, забросив работу в госпитале, не придавала значения тому, как жили её знакомые, прозябавшие за чертой бедности. И оказавшись теперь в двух шагах от подобной грани, она впервые задумалась о шаткости своего положения, понимая, что если жалования Кирштайна не хватит для покрытия её затрат, закусив удила, ей в конце концов, придется заново отправиться на работу, чтобы пополнить семейный бюджет средствами дополнительного заработка.
Однако как ни старалась она создать на новом месте ощущение «домашнего очага», к понятию уюта в самом буквальном смысле этого слова приблизиться у неё так и не получилось. Да и не было рядом человека, который смог бы её на это вдохновить путем собственного примера, а Кирштайну, слишком занятого походами по друзьям после работы, казалось было и вовсе плевать, где жить — в хлеву или в приличном доме, лишь бы в поясницу «не дуло». Однако жил он не на необитаемом острове, и посещая немало знакомых домов, при желании мог хотя бы минимально приблизиться к тому, чтобы воссоздать что-либо подобное в собственном жилье, но не сложилось. Не было у него к этому ни желания, ни заинтересованности. И вообще, Кирштайн был убежден, что подобные вещи должны были делать за него другие, только не он сам. И несмотря на отрицательные стороны собственного характера, как и любой супруг, возвращаясь домой после тяжелых рабочих будней, он ожидал от жены некоторого подобия заботы, вот только сама Микаса, оставаясь в некотором роде тоже «ребенком», нуждалась в заботе не меньше него. Таким образом, рассматривая друг друга исключительно как источник неоправданных надежд, они стали избегать обоюдных встреч, уединяясь только в спальне, и чтобы не тешить себя напрасно несбывшимися надеждами, каждый из них старался искать утешения на стороне: Жан пропадал в кругу своих приятелей по госпиталю, Микаса же, воспользовавшись моментом передышки от необходимости поддерживать его пустую болтовню, изрядно её утомлявшей, отдавала предпочтение уединению с литературой бульварного характера.
Из них двоих она оказалась наиболее независимой и склонной к принятию своевременных решений. И как никогда дорожа своим одиночеством, обострившимся за период брака, Микаса легко переносила отсутствие всякой компании, посещая подруг лишь по мере необходимости. Особенно зачастила она к ближайшим соседям — Браус и Спрингеру, где играя с их малолетней дочерью, любила представлять, что это её ребенок от Эрена. Взяв малышку на колени, ей доставляло удовольствие расплетать её льняного цвета косички и укладывать волосы, как хотелось и, любуясь светло-зелеными глазами девочки, унаследованные, по всей видимости, от отца, Микаса впервые поймала себя на мысли, что ей хотелось бы на собственном опыте ощутить радость материнской любви. Правда, как только у неё зашел об этом с мужем разговор, настаивая на том, что его родители уже давно требуют от них внуков, Жан в двух словах пытался объяснить ей, что им следовало для этого сделать, вот только вообразив себе, что если от кого она и будет рада родить детей, то уж точно не от него, Микаса даже слышать не хотела о примерном исполнении супружеских обязанностей.
«Это потому, что ты не хочешь детей от меня» сокрушался Кирштайн, задумываясь о
перспективе оставить после себя небольшое потомство. Вот только сама Микаса была категорически против.
«Но для чего мы тогда сочетались браком? — недоумевал супруг, настаивая на совместных ночах. — Разве не для этого?»
«Не для этого, Жан. Не для этого» сокрушалась полуазиатка, судорожно потирая виски.
«А для чего тогда?»
Увы, закусив в ответ губу, Микаса продолжала хранить молчание. Сама она вряд ли могла ответить что-либо внятное по этому поводу, но претензии Кирштайна ей не нравились. Впрочем, в следующую ночь ей пришлось довольствоваться не только поцелуями мужа. И стоило ей очутиться в постели, как в её комнату заявился со смущенным видом Жан.
До женитьбы Кирштайн, хвастаясь мнимыми победами на любовных фронтах, с женщинами не спал, а посему плотским утехам особого значения не придавал. Других девушек он не домогался, и навязываться лишний раз жене, раз она его пока не «хотела», он просто не видел смысла. Тем не менее как не пытался он к ней подступиться, намекая на «сотворение» наследников, ложиться с ним ради продолжения рода Кирштайнов в постель, напоминавшей ей о постыдном браке, она была не намерена. В сущности кровати ценили только куртизанки, для которых такие вещи являлись и хлебом насущным, и местом отдыха одновременно. И стоило Микасе в ту ночь оказаться в постели с человеком, именуемым теперь её «мужем», понимая, что другого выхода, кроме как предоставить в его распоряжение собственное тело, у неё не было, как только Жан к ней прикоснулся, она захотела оказаться где-нибудь подальше от него.
Будучи барышней сентиментального склада, воспитанной на литературе, где между персонажами развивались сугубо платонические отношения, в силу своего тогдашнего возраста она не имела ни малейшего понятия о страсти, царившей между двумя взрослыми людьми, и раздумывая о том, что никак не укладывалась в её сознании, она была немного шокирована, узнав, что на самом таится за всеми попытками представителей противоположного пола познакомиться с ней поближе. Воспитанная в духе самых строгих традиций, Микаса ни разу не задавала себе вопросов касательно интимной стороны жизни, и когда судьба свела её с Кирштайном, сгорая со стыда от подробности ночей, проведенных с
этим человеком, прокручивая в уме кадры происшедшего, она так и не смогла доподлинно понять, нравилось ей это или нет.
Быстро раздевшись, Кирштайн потушил горевшую на столе лампу, и почти не приласкав испуганную жену, попытался ею тут же овладеть. Микасе было страшно, и она попросила его не трогать её, но тянуть с этим Кирштайн больше не намеревался. «Акт любви» длился от силы несколько минут, и за это время ничего, кроме привычной боли, полуазиатка испытать так и не смогла. Как бы странно это не выглядело, но приятные ощущения не входили в часть исполнения супружеского долга, и устав жить в вечном воздержании, когда под боком была такая жена, чья красота всегда волновала его воображение, Жан торопился как можно скорее приобщиться к тому, что было уже и знакомо его знакомым супружеским парочкам.
На следующий день Микаса выглядела невероятно грустной, а под глазами залегли тени. Несколько иначе эта ночь повлияла на Кирштайна.
Вкусив физической стороны любви, он стал более уверенным в себе, оставаясь в эмоциональном плане таким же недоумком, как и прежде. И по-прежнему продолжая боготворить Микасу, решившейся стать его женой, он до сих пор не мог понять, как ТАКАЯ девушка, имевшей возможность выбрать себе более влиятельного мужа, вдруг согласилась стать именно его спутницей жизни. И когда они в очередной раз занимались любовью, точнее занимался Кирштайн, стремясь наверстать упущенное в затянувшемся воздержании, ей ничего другого не оставалось, кроме как приняв определенную позу, ждать, когда тот, достигнув непонятного для неё экстаза, оставит её, наконец, в покое и, повернувшись на бок, предастся привычному сну. И только один раз ей таки удалось пережить состояние, близкое к экстатическому, вообразив мимоходом, что её ласкает не Жан, а именно Леви.
Интересно, как бы сложилась её судьба, если бы она так и не вышла замуж за Кирштайна?! Одолеваемая данной мыслью, Микаса едва сдерживала слезы перед сном. Тем более плакать было бесполезно, а самое главное ни к чему хорошему подобный поступок все равно не приведет, ведь если муж услышит её всхлипывания, то начнет приставать к ней с различного рода расспросами, а сейчас она была не в состоянии ему ничего объяснять.
Тщетно пыталась Микаса выкинуть из головы мысли о прошлой жизни, засыпая в одной постели с Кирштайном. И пусть сам Жан мало что понимал в её невероятно противоречивых поступках, он все-таки был не совсем слепым, замечая, что его жена несчастна. Проснувшись как-то посреди ночи, и услышав её сдавленные рыдания в подушку, он напрямую осведомился у неё, что произошло, на что Микаса, не желая делиться с ним своими переживаниями, лишь буркнула в ответ что-то невнятное, упрашивая оставить её в покое. И не удовлетворив тогда своего любопытства, но все же надеясь узнать истинную причину её душевных терзаний, Жан впервые начал сомневаться в правильности своего поступка, поймав в сети столь «гордую птицу», как Микаса Аккерман, когда его могла устроить жизнь с «обыкновенной курицей» наподобие Хитч Дорис.
И если раньше она ещё как-то мирилась с идеей собственного замужества, то едва её начали одолевать мысли об Эрене, брак с Кирштайном начал казаться ей и вовсе докукой. Днем Эрен Йегер практически не появлялся в ее мыслях, зато по ночам подобная картина приобретала совсем другие краски. Засыпая рядом с мужем, Микаса раздумывала о том, как прекрасна была бы жизнь, если бы это руки Эрена обнимали ее, и именно он прятал свое лицо в ее распущенных локонах, обматывая ими свои запястья либо щекоча ей виски. И когда эта мысль в очередной раз посетила её голову, тяжело вздохнув, полуазиатка всего лишь отвернулась к окну и, решив грешным делом, что она опять сокрушается по Аккерману, Жан окончательно обиделся на жену. И в ту же ночь покинув их брачное ложе, начал торопливо одеваться, игнорируя протесты жены, после чего очутившись за пределами спальни, так и ушел куда-то на ночь глядя, не став посвящать её в подробности своего странного похода.
Вернувшись утром в самом отвратительном расположении духа, Кирштайн даже не посчитал за нужное объяснять ей причину своего длительного отсутствия. И держась по отношению к нему с некой долей холода, как и подобает оскорбленной жене, Микаса отправилась в тот день на рынок, не понимая, что именно могло вызвать у мужа такой всплеск эмоций, а когда вернулась домой, Жана на месте уже не оказалось. Он пришел на следующие сутки, где-то ближе к утру.
Кирштайн безумно ревновал её к Леви, не желая, чтобы она об этом догадалась, вот только устраивать сцены мужу, опровергая все его доводы, Микаса тоже не собиралась. В противном случае тот бы узнал, что она в свое время навещала ещё и Эрена Йегера, а это могло стать поводом для развития очередного скандала. Так что не в состоянии прийти к какому-то обоюдному консенсусу, в последнее время её душу начала сковывать непостижимая апатия, вот только обратиться за помощью, чтобы выговориться и выплеснуть накипевшее, ей было просто не к кому.
У тех, кого она знала, началась своя жизнь, где для неё больше не оставалось места. Хитч Дорис превратилась в её заклятого врага, а Саша Браус, чье свободное время уходило на воспитание дочери, теперь было и вовсе не до распутывания жизненных неурядиц подруги. Даже Леви, привыкший решать за неё все проблемы, жил своей жизнью, и судьба любимой сводной сестры его как будто не интересовала.
Словом, такой несчастной Микаса не чувствовала себя никогда. И перебирая по памяти знакомые лица, она пришла к мысли, что ещё никогда не нуждалась в поддержке решительного и сильного духом сводного брата, как в тот момент, когда была вынуждена оставаться с Кирштайном наедине, находясь за обеденным столом напротив пьяного, и отупевшего мужа, постепенно превращавшегося на её глазах в неуправляемое животное.
