Трудно быть хорошим, когда ты лучший

«Всякий, кто старается все время быть хорошим, в конечном итоге неизбежно окажется погребенным среди огромного множества тех, кто нехорош» ©

      — Лично я не намерена посещать Леви ни сейчас, ни когда-либо вообще! — ругалась Хитч, как только смена в госпитале закончилась и, обсудив последние сплетни, коллеги принялись расходиться по домам.       — Однако вежливость требует, чтобы мы все-таки нанесли ему визит, — заметила Ханна, также получившая приглашение на новоселье.       — Визиты наносить — а как же! — усмехнулась Хитч, поражаясь её наивностью. — Я никуда не пойду. Вы же прекрасно помните, каким он был, вздумав подставить Йегера. Думаете, сейчас что-то изменилось?       — А вот моя жена убеждена, что мы просто обязаны нанести ему визит, — неохотно доложил Конни Спрингер, почесывая затылок. — Саша говорит, что к нему нужно отнестись со снисхождением, хотя лично я не понимаю, с какой стати должен вежливо держаться по отношению к этому мерзавцу после того, как он нас чуть не перестрелял из винтовки.       — А я не понимаю, зачем ему столько денег, — отозвался Марло, которому финансовая состоятельность Аккермана никак не давала покоя. — Все добропорядочные граждане Стохесса сейчас бедствуют, либо живут впроголодь, поэтому ежели он хочет вновь вернуть к себе уважение и влиться в наше общество, для начала ему не помешало бы завязать со своей предпринимательской деятельностью.       — Ты не понимаешь, Марло, — ехидно добавила Хитч, похлопав его по плечу уже как давнего знакомого, а не потенциального жениха, — уж ежели он захотел стать капиталистом, то так быстро со всем этим не завяжет никогда. Особенно когда эта деятельность приносит ему прибыль. К тому же неизвестно, как бы ты себя повел, окажись владельцем сомнительных источников богатства.       Внимательно её выслушав, Марло мгновенно замолчав, и ощущая на подсознательном уровне, что сейчас за неё говорит не ненависть, испытываемая ею по отношению к Аккерману, а неприязнь лично к нему, посчитал за нужное проигнорировать её доводы, какими бы разумными те, на первый взгляд, ни казались. Несмотря на критику, открещиваться от общества Леви Санд не спешил. Пусть тот и водил дружбу с представителями вражеской стороны, — изворотливыми подонками общества, об обещании устроить его в один из медицинском колледжей преподавателям благодаря связям покойного отчима, Марло не забывал ни на минуту.       Теперь у него, наконец, нашлась возможность переговорить с ним на эту тему, намереваясь вновь напомнить о себе. Амбиции и личная выгода одержала верх над неприязнью, и упускать единственную «лазейку» в плане карьерных достижений он не собирался; практика практикой, но в мире абстрактных идей Санд чувствовал себя гораздо уютнее. Но чтобы никто из окружающих не заметил, что он «благоволит» Аккерману, восхищаясь стилем его жизни, Марло приходилось мимикрировать под остальных, подвергая его действия такой же беспощадной критике, что оставалось только поражаться его умению лицемерить, когда это было выгодно ему самому.       Научившись приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, Леви довольно быстро передал управление своей деятельностью другим нанятым людям и приложил руку к тому, чтобы бывший шеф слетел с высокой должности, в два счета перехватив его власть, он акцентировал свое внимание на финансовых махинациях, изобретая способы ухода от уплаты налогов. Это была своеобразная игра, требующая постоянной бдительности и особой ловкости. И стоило ему на миг представить, как будучи пойман на крупном мошенничестве, он поднимается на эшафот под злорадное шушуканье ненавидевшей его толпы, в крови Аккермана начинал бить такой адреналин, вдохновляя на генерирование новых идей, чего никогда не могли дать в полной мере ни алкоголь, ни все «прелести» интимной жизни вместе взятые.       Подобные видения здорово взбадривали начинающего афериста, готового пойти на все, чтобы не доплатить в казну определенную сумму денег, и словно подозревая, что Леви от них что-то скрывает, ревизия сутки напролет торчала в его кабинете, цепляясь к любой мелочи, как будто Аккерман торговал оружием и наркотиками. Подобная деятельность напоминала «хождение» по лезвию бритвы, где всегда возникал риск сорваться и потерять нажитое в один день, если проверяющим органам что-то могло прийтись не по нутру. Поэтому снова и снова бросаясь в очередную авантюру, Леви приходилось ещё тщательней прорабатывать её детали, оставляя своих конкурентов в дураках.       С отцом ему несказанно «повезло»: всегда ходивший по краю бездны, за тот короткий и словно подаренный самой судьбой срок общения с сыном, Кенни успел вложить в собственное чадо готовность действовать всеми дозволенными и недозволенными способами, заразив его собственным пренебрежением к людской жизни. И очень скоро убедившись в верховенстве грубой силы, как только речь заходила о деньгах, Леви неожиданно и сам перешел на её сторону, отбросив в сторону принципы и мораль. Манипуляции, интриги, шантаж, угрозы были излюбленными методами его воздействия на слабовольных, легко внушаемых, и жаждущих выгоды, людей, готовых выполнить любое его пожелание, каким безумным оно не казалось на первый взгляд. И как только Леви удалось освоиться с ролью начальства, убрав с ключевых должностей приближенных бывшего шефа, он поставил вместо них «своих» людей и, оставшись, таким образом, предоставленным самому себе, творил в своем «царстве», что хотел, не особо утруждая себя угрызениями совести.       Те смутные времена, когда всего можно было добиться путем интриг и обмана, были его временем. Канули в небытие всякие понятия о нравственности, а границы моральных ценностей стали настолько размытыми, что теперь было сложно различить, что являлось «злом», а что можно было считать за «добро». И с особой легкостью приобщившись к жестоким методам, он обрел достаточно сил, чтобы вести собственную игру в подлом мире, отвечая на интригу ещё более изысканной интригой, ни капли не переживая за последствия. Продемонстрировав окружающим, что не остановится ни перед чем ради достижения собственной цели, в кругу горделивых жителей Стохесса Леви мгновенно обрел репутацию «белой вороны» и, притворяясь порой идиотом, чтобы никто не заподозрил неладное, позже он разрывал обидчика в клочьях, наслаждаясь по полной его истерзанным и бессильным видом.       Теперь его новыми друзьями стали нувориши, прибывшие на остров с территории вражеских земель, и снискав себе славу личности, подпевавшей режиму марлийцев, в глазах сограждан, до сих пор преданных режиму павшей Элдии, Аккерман выглядел настоящим предателем, для которого доступ в приличные дома уже давным-давно стал закрыт. Мучаясь вначале ходивших о нем слухов и, ощутив вскоре, как его напускное безразличие к ним сменяется подлинным, он позволил себе роскошь поступать так, как ему хотелось, посылая к черту всех тех, кто приходился ему не по душе с первой попытки знакомства. Жесткий, беспринципный, он знал цену деньгам, и это сближало его с кругом новых приятелей, чье мировоззрение, в отличие от людей покойного отчима, ему больше импонировало, чем это можно было себе представить.       Прикидываясь тем, кем он, по сути дела, никогда не являлся, дорвавшись до крупных денег, Аккерман начал понемногу снимать привлекательный для окружающих камуфляж, являя миру свою подлинную суть. Обретенная власть довольно быстро обнажила в нем тщательно скрываемые пороки и, познав то приятное опьянение, какое бывает у тех, кто своим образом жизни бросает вызов благопристойному обществу, — у игрока, мошенника, или политического авантюриста, — словом, у всех, кто процветал за счет хитрости и изворотливости ума, теперь Леви говорил и творил, что хотел, пока в своей наглости и вовсе не перешел все границы, зная, что о нем судачат не только в Стохессе, но и далеко за его пределами.       Пребывая в особенном расположении духа, порой он брал в руки кнут и, перестав пользоваться услугами извозчика, сам гнал лошадей по городу, не разбирая дороги, рискуя задавить случайного прохожего, а то, что он мог и сам погибнуть, на полном ходу врезавшись в какой-то встречный транспорт, Аккермана казалось совершенно не волновало. Главное скорость и производимый гонками эффект, на остальное ему было плевать. К тому же обладая особым чутьем на приближающееся препятствие в виде ещё одного транспорта, он умудрялся каким-то образом обойти его стороной, разминувшись в двух шагах с собственной смертью. Чего нельзя было сказать о шокированных горожанах, едва успевавших разбегаться по сторонам, как только экипаж Аккермана появлялся на улице, либо выезжал на площадь.       Завидев его, жители предпочитали заблаговременно сойти на обочину, чтобы не оказаться под колесами этого транспорта. Лошади его были молодыми, здоровыми и всегда полны сил, поэтому Леви мог себе позволить гонять их по всему Стохессу с утра до вечера, объезжая, таких образом, контрагентов. Про таких, как он, обычно говорили: «Трава уж никогда не вырастала там, где ступила нога его коня», но умудрившись однажды задавить насмерть бездомного бродягу, уплатив за него штраф, Леви пообещал военной полиции вести себя «скромно» и «красиво». На деле же продолжил свои безумные поездки по городу, не придавая особого значения ни мерам безопасности, ни критике горожанам за его пренебрежительное отношение к пешеходам, которых ему, как ни странно, будто и вправду нравилось сбивать с ног, наезжая на них своим экипажем.       Воры, казнокрады, взяточники, мародёры стали новыми приятелями Аккермана, заменившие прежний круг его общения. «Паршивые овцы», нажившие свое состояние во время войны, получив сомнительные правительственные контракты, занимались такими темными делами, в дебри которых лучше было не вникать. Тем не менее как не тянуло его к личностям, обладавших благородными чертами характера, у Леви была какая-то удивительная способность выбирать для своего окружения каких-то не таких людей. К нему как магнитом притягивало всяких жуликов и аферистов. И узнав, что её сводный брат водит дружбу с шушерой и людьми второсортного порядка, будучи в курсе его махинаций, Микаса была готова сгореть от стыда, осознавая, что таким он стал именно из-за неё.       Довольно быстро превратившись в самую неоднозначную фигуру Стохесса, для «своих» Аккерман всегда оставался олицетворением «общества» довоенной Элдии, к которому пришлые марлийцы так жаждали приобщиться, чувствуя себя чужаками на завоеванной земле. И презирая в глубине души своих новых знакомых, Леви в то же время получал невероятное удовольствие от общения с ними, готовых терпеть его грубость и ехидные замечания, на которые он никогда не скупился ради поддержания своего скандального образа. И позволяя соратникам творить все, что им заблагорассудится, он не забывал при этом напоминать, что в любой момент они могут оказаться уничтожены, а его милость обернуться для них немилосердной казнью.       Наслышан о сомнительной репутации своих новых знакомых, он, не стесняясь, изощрялся в подборе самых язвительных эпитетов, характеризуя их истинную сущность, и как только эти люди начинали его раздражать, хватаясь за кнут, он тут же выставлял их за двери, не скупясь на нецензурную брань в их адрес. Обретя, в конце концов, некое подобие финансовой независимости, Леви мог себе позволить резкие высказывания в адрес военной полиции и чиновников марлийской власти, вымещая на них свою скрытую горечь, и давно смирившись с неоднозначными вспышками гнева Аккермана, новоявленные гости снова и снова возвращались к нему, стоило отправить им приглашения на очередную вечеринку.       Тем не менее какие бы слухи не ходили о нем в городе, привыкшем лицезреть и не таких личностей, особой ветреностью в плане отношений Леви не страдал. И выбрав себе пару любовниц, на протяжении длительного отрезка времени умудрялся хранить «верность» обеим, стараясь при этом вести себя так, чтобы девушки, находившиеся на его содержании, не узнали о существовании друг друга. Размен на случайные связи с десятком блудниц, включая изощренные оргии в стиле садо-мазо, обычно свойственного людям пресыщенным и повернутых на извращениях, — было не в его стиле. Подобные эксперименты требовали невероятной закалки в плане психического здоровья, оказываясь по плечу не каждому, к тому же найдя свой источник «адреналина» в совершенно другой отрасли, он находился в поисках того, чего не мог получить ни за какие деньги. А именно — обычного душевного тепла и разговора по душам с близким человеком.       Петра Ралл, с которой он имел честь «познакомиться» в одном из баров Стохесса ещё в годы войны, принадлежала к числу девушек, хлынувших в город ради поиска работы если не натурщицы, то хотя статистки захудалого театра. Через несколько лет, когда их неизбежно заменяли более юные и дерзкие сверстницы, так и не отыскав за это время постоянного «опекуна», они заканчивали свою жизнь на панели, либо возвращались в провинцию постаревшими и раскаявшимися.       Не совсем уверенная в себе, но привыкшая довольствоваться общением с «ухажерами», намного старше её самой, общество Леви пришлось ей по душе. Эти двое довольно вовремя «нашли» друг друга. У последней как раз заканчивались деньги и, поругавшись с предыдущим «опекуном», теперь Петра была готова на все, лишь бы подольше задержаться с Аккерманом, а что касается самого Леви, то поссорившись с Микасой, он смотрел на эту связь как на способ забыть непокорную полуазиатку, сожительство с которой стоило ему немало нервов.       Живая и своеобразная, в любовном плане Петра фантазировала также смело, как и он сам. И пытаясь превзойти ожидания своей новой подруги, порой Леви выходил за грани своих возможностей. И когда после непосильных любовных трудов Петра укладывалась у него на плече, напоминая скорее не довольную любовницу, а до сих пор не вышедшую из наркоза пациентку, успокаивая её при свете луны, освещавшей роскошную спальню, он представлял на месте девушки Микасу, потерянную для него казалось навсегда.