Глава 43
27 мая 2018 г., 14:32
— Подай, пожалуйста, стаканчик. А если он грязный, то сполосни и налей.
Рассевшись в гостиной на небольшой кушетке, мужчина с любопытством наблюдал за работой своей недавно нанятой горничной, чей миловидный облик и кроткий нрав порядочно волновал его воображение. Налив виски, Микаса протянула ему стакан, и прежде чем взять его из рук полуазиатки, Дариус Закклей, (а это был именно он), вдруг как-то странно на неё покосился. Вздрогнув от неоднозначного взгляда мужчины, внимательно следившим за каждым её жестом, Микаса снова принялась за уборку кухни, надеясь как можно скорее справиться со своими обязанностями и покинуть дом. К этому типу, предложившего ей работу, у неё не было доверия.
Быстро начистив решетку, Микаса выгребла из очага золу, после чего поплотнее затянув на талии старый ситцевый фартук, принялась до блеска протирать стены камина. Потом ей следовало помыть полы, смахнуть с мебели пыль и как можно тщательнее протереть ставни на окнах. С сожалением покосившись на холеную кожу своих ладоней, которая через неделю такой кропотливой работы могла приобрести весьма неприглядный вид, полуазиатка неохотно взяла в руки тряпку.
— Звать-то тебя как? — неожиданно обратился к ней Закклей, поправляя на переносице очки, чтобы лучше её видеть.
— Микаса, — тихо отозвалась она, пытаясь догадаться, к чему он клонит, сменив свой тон обращения на более угоднический.
— Красивое имя, — хмыкнул Дариус и, пригубив немного спиртного, оценивающим взглядом скользнул по её фигуре. — Да и сама ты тоже… Красивая.
Мгновенно вспыхнув и закусив от негодования губу, Микаса попыталась вновь сосредоточиться на мытье каминной решетки. Ежели этот тип начнет к ней приставать с различными непристойными предложениями, ей придется искать другую работу, и плевать на обещанное накануне хорошее жалование. Мало ли в Стохессе домов, где можно было устроиться горничной, а то и вовсе гувернанткой детей, если повезет?! Вот только данное жилище она как раз и облюбовала, потому что оно находилось на отшибе, и это помогало избежать лишних пересудов, ежели кому-то из бывших знакомых вдруг посчастливится узнать, что порвав с предыдущим местом работы, она была вынуждена зарабатывать на хлеб, устроившись служанкой к высокопоставленному чиновнику.
— Можешь идти. На сегодня твоя смена закончена, — сделав ей жест оставить все, как есть, отозвался Закклей, как только она, покончив с камином, подошла к окну, чтобы приступить к мытью рам.
— Я ещё не протерла окно, — настояв на своем, пробормотала полуазиатка, удивившись собственному порыву трудолюбия.
— Завтра придешь, протрешь, — отрезал Закклей, не желая её здесь больше видеть. После чего заплатив ей часть жалования, размер которого превышала обещанную сумму, кивком указал на дверь. Сейчас ему больше всего хотелось остаться одному.
— Вы дали мне больше, чем надо, — внезапно проронила Микаса, наскоро пересчитав врученную ей сумму.
— Бери, сколько есть, — подмигнул ей Закклей, скрывая странный блеск своих глаз. — Это аванс. На будущее.
Не став с ним спорить, Микаса забрала с собой деньги, и не совсем понимая, чего он вообще хочет от неё, поспешила покинуть кухню, чувствуя на спине сосредоточенный взгляд нового работодателя.
***
Расхаживая по комнате, Микаса в отчаянии заламывала руки. Им надо было уплатить долг, а они так и не смогли с Кирштайном раздобыть к этому времени достаточно средств, просрочив два предыдущих платежа. Мало того, она сама умудрились потратить оставшуюся часть сбережений на лечение супруга от беспробудных запоев. Так что если к концу недели расплатиться с долгами не получится, вскоре им обоим придется съехать в бараки для бедняков, где точно не будет житья от соседства третьесортной публики. Попав под влияние Порко Галлиарда, маститого шулера из марлийских земель, Кирштайну до такой степени пришлась по душе игра в карты, что проводя в новой компании почти все свое свободное время, он так ни разу не задумался о последствиях общения с этими людьми. И только однажды ему удалось «прозреть», в полной мере осознав, на что подписался, не послушав Спрингера, убеждавшего его держаться от Галлиарда подальше. Сделав под влиянием алкогольного дурмана последнюю ставку с целью отыграться за накопившийся долг, Жан выложил на стол последние деньги, ожидая результата, пока Порко, слегка нервничая, не объявил во всеуслышание, что тот проиграл ему десять тысяч. Не имея возможности расплатиться с ним в срочном порядке, Кирштайн заложил дом родителей и, не зная, как выкрутиться из непростой ситуации, в которую угодил по собственной глупости, чуть позже признался жене в содеянном, спрашивая её совета. Собственно говоря, именно по этой причине раз и навсегда покинув госпиталь, Микаса как раз и устроилась служанкой к Дариусу Закклею по объявлению, не имея понятия о роде деятельности этого мужчины. С той поры Жан редко когда возвращался домой в трезвом состоянии. Добравшись до усадьбы и упав прямо на землю, он начинал изо всех сил колотить в ворота, призывая Микасу помочь ему подняться и дойти до дома. Таким образом, окончательно погрязнув в своем пьянстве, вскоре он и вовсе перестал следить за собою, так что у Микасы, запомнившей супруга совершенно другим человеком, едва хватало духу попросить его сменить рубашку хотя бы перед ужином. Проснувшись однажды среди ночи, ей пришлось спускаться во двор и, подняв Жана с земли, самостоятельно тащить его в дом, чтобы там уложить на диване в гостиной, а ежели он отказывался идти, оставив его у ворот, Микаса отправлялась на кухню за скалкой, после чего вернувшись обратно, с такой силой принималась лупить ею мужа, пытаясь загнать его в жилище таким нехитрым способом, что по новой бросаясь в слезы, Жан начинал просить у неё извинения за свое поведение. Однако так его и не дождавшись, Кирштайн вставал на четвереньки, и пошатываясь из стороны в сторону подобно годовалому ребенку, которого родители только-только научили ходить, в сопровождении яростных тумаков безжалостной жены, отправлялся в сторону родного «причала», надеясь помириться с ней утром. Пристрастие к алкоголю довольно быстро стало сказываться на его внешности. Лицо Жана расплылось, его щеки нездорово опухли, а под красными, как у голодной летучей мыши, глазами, вскоре и вовсе образовались мешки, уродуя его ранее привлекательное лицо. Но если бы вся беда была только в этом. Однажды ночью Микаса поднялась с постели, (теперь они с Кирштайном спали в разных спальных, что полуазиатке, не желавшей от него забеременеть, было только на руку) и, услышав голос мужа, доносившейся из гостиной, оделась и вышла из своей комнаты. Картина, представшая её глазам, заставила Микасу слегка ужаснуться. Стоя лицом к окну, Жан разговаривал с воображаемым человеком, сидевшим, по его собственному признанию, на кроне дуба в саду. Через два часа санитары под предводительством Ильзе Лангнер увезли Кирштайна в госпиталь, диагностировав у него «Delirium tremens», так называемую «белую горячку». Сопровождая супруга по всем лечебницам Стохесса, Микаса, порядочно намаявшись с ним за тот период времени, теперь была в состоянии составить целый путеводитель по медицинским учреждениям этого города. Как же она проклинала тогда свой брак! Если бы не последние остатки рассудка, удерживающие её от совершения ещё одного глупого поступка, она бы и вовсе убила это пьяное ничтожество, каждый раз пресмыкавшегося у её ног, как только дело доходило до алкогольного опьянения. Уж лучше жить одной, чем состоять в браке с существом с насквозь пропитыми мозгами. Хуже всего ей приходилось, когда возникала необходимость выслушивать слезливые упреки мужа о том, что она его не любит и вышла за него замуж, чтобы отомстить своему сводному брату. Однако как не пыталась Микаса убедить его в обратном, скрыть истинные чувства по этому поводу у неё так и не получилось. В конце концов, никто не заставлял её выходить замуж за Кирштайна, и теперь ей придется тащить этот крест до конца своих дней. А если бы знала заранее, что попадет в такую передрягу, то никогда и не при каких обстоятельствах не ответила бы согласием на предложение руки сердца Кирштайна. «Если у кого и есть сейчас деньги, так это у Аккермана. Он же у нас теперь известный капиталист, — вспомнился ей как-то насмешливый голос Конни Спрингера, когда в очередной раз посетив свою подругу, неохотно принимавшей у себя гостей из-за хлопот с малышкой, Микаса обсуждала с ними материальный статус коллег. И перебирая в памяти подробности прошлого разговора, она пришла к выводу, что Конни, несмотря на столь нелестное замечание в адрес её сводного брата, по-своему оказался прав. Никому из их прежних её знакомых не удалось достичь столь головокружительного успеха, как это получилось у Леви, действовавшем, в основном, нечестным путем. И вспомнив к своему собственному стыду о его существовании только сейчас, готовая пойти на что угодно, только бы не лишиться дома, Микаса не переставала удивляться, как эта мысль не пришла в её светлую голову чуть раньше. В принципе, ей было несложно представить, чем занимался на досуге Аккерман, снискавший себе отвратительную репутацию, как только она загорелась желанием обратиться к нему за помощью, как к последнему «родственнику», с которым поддерживала вполне сносные, пусть и немного сложные отношения. Как обычно, он устраивал всякие гульбища с различным сбродом, который не могли терпеть ни она, ни её знакомые по госпиталю. Временами Микасу бесило, что Леви водится со всякой швалью, как будто специально преследуя цель денно и нощно потрясать общественность последствиями своего поведения, но указывать ему, как надо правильно жить, в силу определенных обстоятельств она не могла. В конце концов, он — взрослый человек, отдает отчет своим поступкам, значит, способен самостоятельно разобраться с собственной жизнью. Подойдя к зеркалу с деревянной оправой, Микаса с обнадеживающим видом уставилась на собственное отражение. Как знать, может, он и вовсе успел о ней забыть?! С момента их расставания прошло столько времени, что глупо было надеяться, что проводя время в кругу своей компании, он днями и ночами будет вспоминать только о ней одной. Но даже если это так, она найдет способ вновь напомнить ему о себе. И пытаясь противостоять своим мыслям, завладевшими её сознанием, Микаса вступила в новую борьбу, на этот раз с угрызениями совестью и чувством собственного достоинства. Расставшись с Леви врагами, она не была уверена, что он сохранит о ней исключительно хорошие воспоминания. И представляя себе, как он мог отзываться после всех этих событий о её личности в кругу своих знакомых, в её голову закралась ещё одна нехорошая мысль. А что если он попробует склонить её к компрометирующей связи, пытаясь, таким образом, отомстить за пренебрежение своим расположением? Вздернув голову и машинально сузив тонкие ноздри, Микаса вновь посмотрела на собственное отражение в зеркале. Если дело повернется таким образом, что ей придется с ним переспать, что ж, ради денег она готова пойти даже на такое. В конце концов, постель могла стать необходимым мостом для достижения согласованности, а сейчас она так нуждалась в финансовых средствах, что просто не могла перебирать вариантами. За это время система её ценностей настолько изменилась, что привыкнув использовать окружение в собственных целях, подобный ход мыслей совершенно не казался ей омерзительным. И осознав в какой-то момент, что соблазнительный внешний вид может стать не только её слабостью, но и мощным оружием в борьбе за желаемое, она машинально потянулась за коробочкой с румянами. Почему бы ей и вправду не поэксплуатировать свою чувственность в попытке «продать» себя подороже алчному сводному брату? Уж ежели у неё получилось женить на себе дурачка Кирштайна, стало быть, ей удастся зажечь страсть в бесчувственной душе такой расчетливой скотины, каким ей всегда казался Леви Аккерман. Один только Эрен почему-то не спешил поддаваться её чарам, стремясь поддерживать с ней ровные отношения, но сама Микаса не слишком переживала по этому поводу, надеясь, что со временем ей удастся с ним сойтись, как только с Жаном случится что-нибудь неприятное. Решительно встряхнув свою юбку, Микаса открыла шкаф, намереваясь выбрать для себя наряд. И остановив свой взгляд на платье черного цвета, тут же вытащила его на свет, любуясь покроем. Черный цвет, безусловно, добавлял ей годов, делая её старше, но этот наряд был единственной новой вещью из той одежды, что у неё ещё оставались. Поэтому приобретя его относительно недавно, она даже не успела ни разу его надеть. А что если Леви давно увлечен другой? В её душе шевельнулось что-то похожее на ревность. Сама мысль о том, что сводный брат мог жениться, выбрав себе более достойную спутницу жизни, показалась ей несколько кощунственной, хотя ей то как раз ревновать его было незачем. С другой стороны, не мог же он все это время жить мыслями только о ней одной… И едва с примеркой платья было покончено, усевшись в своем тонком нижнем белье напротив трюмо, она принялась приводить себя в порядок, припудривая лицо, однако стоило ей взять в руки гребешок, чтобы расчесать свои локоны, как дверь в её спальню распахнулась, и на пороге появился муж собственной персоной. Кирштайн вошел без стука, что очень её удивило и насторожило одновременно. Скрестив руки на груди, Жан вдруг посмотрел на неё таким пронизывающим взглядом, что застыв у зеркала с гребешком в руках, она почувствовала в глубине души некую тревогу. Как будто опасаясь, что супруг мог узнать про её план. Вот только вместо того, чтобы найти оправдание своим действиям, выпрямившись, Микаса прошлась гребешком по волосам с таким видом, будто на пороге и вовсе не было никого. — Куда это ты собралась, хотелось бы мне знать? — уточнил Жан, с подозрением покосившись на её нарумяненные щеки и подкрашенные глаза. Денег в доме не было, но эта бестия каким-то образом ухитрилась потратить совместные сбережения на приобретение белил и пудры для лица. — А ты вздумал подсматривать за мной? — огрызнулась Микаса, смерив супруга презрительным взглядом. — Чего уж там подсматривать-то… — фыркнул он, подступаясь к ней поближе. Выпустив Кирштайна из лечебницы, врач поверил в его обещание больше никогда не прикасаться к спиртному, поэтому направляясь в тот день домой с целью сообщить супруге о своих грандиозных планах, он оказался несколько озадачен, застав её в одном нижнем белье, чулках, прихорашивающейся перед зеркалом. — Что это ты задумала? — осведомился он, уловив в воздухе аромат её духов. — Едешь к этому мерзавцу? — вскинув бровь, пробурчал Жан, намекая на личность Аккермана. — А тебе какое дело? — вспылив, процедила она, не собираясь ему ничего объяснять. — Ежели это так, я никуда тебя не отпускаю, — категорическим тоном молвил он, вспомнив, наконец, о том, что он является её мужем, с мнением которого надо тоже считаться. — Только попробуй мне запретить! — её голос прозвучал довольно резко. — Не бывать этому! — воскликнул он, бросившись загородить своим телом двери, едва Микаса, подхватив с кровати платье, попыталась выскочить из комнаты. Но остановившись на миг у двери, она тут же попыталась придать своему лицу невинно-глуповатый вид. — Ну, Жан, не будь же таким гадким. Да, я еду к Леви, но это мое личное дело. Ты-то здесь причем? — Очень даже причем, — окрысился он на неё. — Я, в конце концов, твой муж, Микаса, и хочешь ты этого или нет, но я несу за тебя ответственность. Продолжая смотреть на неё, Жан догадывался, что жена пытается его провести, но подозревая, что за всеми этими действиями стоит что-то более неоднозначное, о чем не должен знать, сейчас он был слишком беспомощен, чтобы воспрепятствовать её действиям. — Пойми, я ничего не имею против поездки, только… только…— Жан впился в фигуру жены осуждающим взглядом: — Только зачем тебе понадобилось ехать к нему… Одной? — Почему ты не хочешь мне ничего рассказать? — схватив её за руку, Кирштайн попытался отобрать у неё платье. — А это уже мое дело! — отрезала Микаса, бросив в его сторону свирепый взгляд. — Отпусти меня, я тороплюсь, — окинув его ледяным взглядом, процедила Микаса, слегка отступив назад. Жан выпустил её запястье и, еле слышно вздохнув, швырнул платье на постель. От мысли, что соблазнительное тело его жены, которое с момента свадьбы он считал только своей «собственностью», будет принадлежать кому-то ещё, Жан просто не находил себе места. И оснований для возникновения подобного гнева у него было достаточно. Больше полгода Микаса уклонялась от исполнения так называемых супружеских обязанностей», ссылаясь на мелочные причины, и анализируя суть уловок, к которым ей приходилось прибегать, лишь бы не ложиться с ним в постель, он осознал, наконец, что она проделывала это специально, потому что и вправду не хотела от него детей. — А кто с тобой едет ещё? — неожиданно осведомился он, пытаясь найти к ней хоть какой-то подход. — Я еду сама, — отчеканила Микаса, глядя ему прямо в глаза. — Это ты так считаешь! — рявкнул Жан, предлагая ей собственную альтернативу «переговоров». — Я еду с тобой. Однако представив себе на миг, как она будет разговаривать с Леви в присутствии Кирштайна, всюду следовавшим за ней подобно сторожевому псу, Микаса пришла в такой ужас, что подсознательно почувствовав, как её планы рушатся прямо у неё на глазах, положила свою руку на его плечо, слабо улыбнувшись при этом: — Это конечно, очень мило, что ты хочешь поехать со мной, но думаю, я смогу прекрасно обойтись и без тебя. — Раз я сказал, что поеду с тобой, значит, поеду, — разозлившись, выпалил Жан, до последнего стоя на своем. — В городе сейчас полно всякой шушеры и вообще, я не могу допустить, чтобы ты шлялась невесть где совсем одна… «Ох, и попала же я в историю!» вздохнув, подумала Микаса, уткнувшись кончиками пальцев в виски. Надо было что-нибудь придумать, чтобы он не увязался за ней следом. Посмотрев на Жана с какой-то детской беспомощностью, она внезапно опустилась на кушетку, промолвил вслух следующее: — Знаешь, я что-то так устала. Наверное, я сегодня никуда не поеду. На лице Кирштайна появилась легкая тревога. Подойдя к супруге, он пощупал её руку, пробуя пульс. — Опять эта странная головная боль… — пожаловалась ему Микаса, поднося ко лбу свою ладонь. — Сегодня я чувствую себя намного хуже, чем обычно. Наверное, опять забыла выпить порошки от бессонницы. Жан внимательно на неё посмотрел. — А не притворяешься ли ты?! Опасаясь, как бы он преждевременно не раскусил её обман, Микаса заслонила пальцами глаза и, продолжая изображать из себя жертву, тоном умирающего лебедя пролепетала в ответ: — Подай мне что-нибудь из порошков, Жан, и поскорее. Подойдя к столику, где обычно хранились лекарственные средства, он стал судорожно копаться в ящиках, после чего наткнувшись на пустую коробку, где раньше лежали какие-то препараты, отрицательно покачал головой: — Ни одного порошка не осталось. Вот досада. — Ни одного? Мне нужно срочно принять это лекарство. Подозрительно уставившись на жену, он чувствовал, что с ней происходит что-то не то, но что именно, никак не мог взять в толк. И хотя после употребления порошков, прописанных доктором, Микаса вроде и вправду стала лучше засыпать, преодолеть её главную проблему в виде унылого настроения, которое он списывал на скуку обыденного образа жизни, они так и не смогли. "Ничего, — хвастливо размышлял Кирштайн, заранее теша уязвленное самолюбие несбыточными надеждами, — как только у нас появятся дети, и Микаса познает радость материнства, дурные мысли сразу уйдут из её головы". На самом деле у полуазиатки было такое ощущение, будто кто-то набросил на окружающие её вещи темное полотно. И если раньше жизнь, не особо изобиловавшая яркими красками, приносила ей хотя бы некое подобие радости, то теперь, когда её голова была полна беспросветных мыслей, ей оставалось только удивляться тому, как находясь под воздействием порошков с их побочными действиями, до сих пор не наложила на себя руки. Вокруг царила середина лета, но в её сердце эта пора года почему-то так и не наступила. — Чем же мне помочь тебе?! — прикоснувшись рукою к затылку, Кирштайн на миг о чем-то задумался. — Может, приготовить какой-нибудь компресс? — Я же говорю тебе, что кроме этих порошков мне ничего не помогает! — воскликнула Микаса, сворачиваясь калачиком под одеяло. — Так что иди за ними сию же минуту и не трать попусту время на лишние разговоры! Лицо Жана выражало недоумение. — Я не могу тебя здесь бросить, тем более что… — Немедленно ступай за порошками! — закричала полуазиатка на мужа, пытаясь сбить его со следа. — Неужели ты не в состоянии сделать для меня даже этого?! Позабыв через секунду о своем колебании, Кирштайн с огорчением на неё посмотрел. — Хорошо, я схожу за ними в ближайшую аптеку, — сдавшись, спокойно отозвался он, — но ты должна будешь пообещать дождаться моего возвращения. Микаса утвердительно кивнула. — Я мигом… Туда и обратно! — крикнул он, устремившись в сторону прихожей. — Ты главное, дождись меня и все будет хорошо. Вот увидишь! Недовольно бормоча себе что-то под нос, Жан сошел по лестнице, и едва до её слуха донесся звук скрипнувшей калитки, поднявшись с постели, Микаса принялась одеваться, застегивая пуговицы и крючки на своем платье. Как только её наряд был приведен в порядок, надев на голову шляпу, она без лишних раздумий устремилась к окну. Возблагодарив провидение, что сегодня не было дождя, она надела на запястье нитку с жемчугом, и ещё раз проверив свой внешний вид на презентабельность, решительным шагом направилась к двери. Увы, сколько раз она не дергала за ручку, пытаясь открыть створку, дверь не поддавалась её напору. Кирштайн, похоже, посадил её под домашний арест, не поверив ни единому её слову. Странно, что она не услышала щелчка в замке. Навалившись на створку, Микаса вновь попыталась её открыть, но эти попытки ничего ей не принесли, кроме того, что она просто ушибла свое плечо. Звать кого-то на помощь было бесполезно, — во всем доме не было ни души! Бессильно уронив руки, Микаса оставила в покое непокорную створку, и, понимая, что другого способа выбраться отсюда, кроме как через окно, у неё нет, полуазиатка подошла к подоконнику и, распахнув настежь створки, выглянула во двор. Убедившись, что никто её не видит, она бесстрашно переступила через подоконник, после чего аккуратно спрыгнув на землю, и поправив свой наряд, с решительным видом устремилась к воротам. Пройдя пешком по тротуару до самого перекрестка, она свернула на ближайшую улицу, и присев на скамью под навесом, расположенного напротив недостроенного здания, стала дожидаться кареты, которая смогла бы подвезти её в центр города. На улице заметно похолодало, и с опаской поглядывая на бегущие по небу темные облака, Микаса поплотнее укуталась в свою тонкую накидку. Из какого-то паба доносились вопли пьяных посетителей. Наконец, из-за угла показался старенький фургон, на козлах которого, погоняя худосочного мула, сидела какая-то старуха. Поворчав немного, та согласилась подвезти её в центр, поскольку ей также надо было туда ехать и, сунув в её лапу пару монет, Микаса забралась в это незамысловатое транспортное средство, приготовившись к непродолжительному, но довольно утомительному путешествию. «Она наверное решила, что я из гулящих, — уныло подумала она, заметив, каким странным взглядом окинула старуха её чересчур вызывающий наряд и яркий макияж на лице. — И, пожалуй, будет права»
