Глава 46
2 июня 2018 г., 16:41
«Раз уж начал — побеждай» (с)
Пролежав всю ночь без сна, Микаса то и дело прислушивалась, не раздастся ли звук поворачиваемого ключа в замке входной двери, однако Жан, на удивление, так и не соизволил вернуться к ужину. Но когда Кирштайн не пришел домой на следующий день, вообразив, что с ним произошло что-то неладное, Микаса просто не находила себе места от огорчения и страха. Унизиться, чтобы расспрашивать знакомых, куда подевался её собственный муж, она не могла, поэтому набравшись определенной доли терпения, ей пришлось остаться дома и просто дождаться его возвращения. Может, его сбросила на землю лошадь или он валяется где-нибудь в канаве, с простреленной головой? Учитывая склонность Кирштайна ввязываться в драки, особенно в состоянии алкогольного опьянения, с ним запросто могла произойти всякая оказия. И тут в душу полуазиатки закралось новое подозрение. А может, это Леви успел причинить ему вред, и именно по данной причине ей не следовало надеяться на возвращение мужа?! От мысли, что однажды ей придется встретиться со сводным братом, но теперь при трезвом свете яркого дня, Микасу охватывала легкая дрожь, смешанная с чувством приятного волнения. Да и вообще, стоило ей вспомнить о ночи, проведенной с Леви, как краска стыда начинала вновь окрашивать её щеки, заставляя испытывать смущение. Вот только оскорбленной она себя почему-то не считала. Да, Леви мог запросто заполучить её тело, принуждая к интимной связи, но заслужить её нежность и любовь у него не получится, и сполна осознавая этот горький факт, Аккерман невероятно бесился. Тем не менее как ни пыталась Микаса возненавидеть его после того знатного вечера, сама память о наслаждении, охватившем ее, едва она уступила ненасытным ласкам Леви, затмила саму мысль о мести этому человеку. С ним ей не пришлось прикладывать никаких усилий, как в случае с Кирштайном. Все произошло само собой. Сосредоточившись на собственных ощущениях, в какой-то момент она просто выпала из реальности, а вот достичь похожего состояния с Жаном у неё не получалось никогда. А когда уклониться от выполнения супружеского долга не было возможности, находясь в постели с мужем, Микаса ждала только одного: чтобы «это» закончилось как можно скорее, и она смогла бы, наконец, предаться сну, в противном случае она начинала Жана ненавидеть. Те мимолетные объятия, которые ей приходилось делить с Кирштайном, не оставили в её памяти ничего, кроме испытанного чувства гадливости. И как только все заканчивалось, она пыталась поскорее изгнать из своего подсознания само воспоминание об этих минутах, как некий позор, и нечто такое, о чем не хотелось ей вспоминать ни при каких обстоятельствах. И приобретя со временем устойчивое отвращение (если не сказать, полное равнодушие) к последующим занятиям интимного характера, Микаса и вовсе рисковала превратиться в «ледяную королеву», сердце которой были не в силах растопить ни безответная любовь, ни подлинная страсть, ни дружеская нежность. Уверенная, что ничего хорошего из этой затеи не получится, она хотела сообщить мужу, что с их супружескими обязанностями покончено раз и навсегда, вот только сам Жан, не зная, как ещё сблизиться с женой, чтобы она не окатывала его таким холодом, даже слышать ничего не хотел об отдельных спальнях. Разбуженная с утра разговором Леви и Флока, жаловавшегося ему на визит ревизоров, прикрыв глаза, Микаса наблюдала исподтишка, как одевается её сводный брат. И любуясь при свете дня его подтянутой и хорошо сложенной фигурой, она не переставала удивляться тому, как ей вообще удалось оказаться с ним в одной постели. Но что поразило её больше всего, так это умение Леви вовремя преображаться, превращаясь из грубовато-нежного любовника, заставившего её испытать наслаждение, в коварную личность, от которой трепетали не только подчиненные, но и более высшее начальство. И понимая отчасти, что испытывали все эти люди, привыкнув видеть Аккермана в амплуа дебошира, Микаса радовалась втайне, что ей самой приходилось наблюдать его в иной ипостаси, которую он никогда не демонстрировал окружающим, предпочитая закрываться ото всех завесой, сотканной из саркастических и грубых замечаний. Леви смягчался только перед ней, и то, когда они оставались наедине. Во всех остальных случаях Аккерман предпочитал замыкаться в себе, испытывая враждебность по отношению к окружающим, ожидая от них только подвоха или предательства. Исключение составляла одна только Микаса. Причем это было не просто физическое влечение, либо желание обладать ею, как таковой. И провоцируя её на поцелуи, либо извиняясь за выходку с Эреном, он представал перед ней таким, каким его не видели ни каторжные, ни ближайшие приятели, ни вереница случайных любовниц, включая Петру, с которой он никогда не был по-настоящему близок. Тот имидж, которого Леви пытался придерживаться, стараясь внушить страх к своей персоне, выгодно оттенял качества его скандальных повадок и тяжелого характера, который он даже не пытался скрывать. И только одна Микаса, прожив с ним столь длительное время под крышей одного дома, была в курсе, что он представлял собою на самом деле, когда не было нужды корчить из себя не пойми кого, маскируясь под напыщенного сноба. А теперь ей ещё посчастливилось узнать, каким он бывает, когда занимается любовью. И словно подавляя в себе на протяжении всего этого периода свои противоречивые эмоции по отношению к Аккерману, Микаса невольно удивилась, как умудрилась быстро сдаться под напором его ласк, стоило ему вынудить её вступить с ним в запретную связь. Как будто она специально ждала от него чего-то подобного, лишь внешне изображая некое подобие сопротивления. И когда между ними исчезло последнее препятствие в виде одежды, открываясь друг другу уже не как просто близкие люди, а будущие любовники, они с головой окунулись в эту связь, напоминавшую какую-то мистическую зависимость, словно стремясь, таким образом, компенсировать нехватку общения друг с другом после затянувшейся разлуки, ничего не стесняясь и не боясь своих желаний. И если бы Микаса, проснувшись в чужой постели, не попросила слугу принести ей новое платье, домой ей пришлось бы возвращаться нагишом, либо в том тряпье, в которое умудрился накануне превратить её наряд Аккерман, заваливая её на постель и покрывая её тело поцелуями. «Черт бы его побрал, — негодовала Микаса, вставая с постели и заворачиваясь в простыню. — Уехал, не предупредив меня, и думай теперь, что хочешь. Обо всех дальнейших приготовлениях, включая прием ванной, мне придется, по всей видимости, позаботиться самой» Ночуя с Кирштайном в отдельных спальнях, она уже совсем свыклась с мыслью, что у неё никогда не будет детей, а тут такое… И главное, кто знал, что все произойдет именно таким образом, да ещё и Леви будет замешан во всей этой катавасии. Но обвинять кого-то, кроме себя, она не могла, тем более её предупреждали, чем мог закончиться для неё столь поздний визит к Аккерману, так что и сожалеть о своем поступке было нечего. Впрочем, стоило ей представить хмурое лицо Кирштайна, отговаривавшего её накануне от этой поездки, как Микасу снова начинало охватывать чувство мнимого сожаления. «Как же я его ненавижу!» с трудом заставляя свои пальцы двигаться, она пыталась потуже затянуть шнуровку на своем новом платье, слегка приподнимавшей ей грудь и, расхаживая по помещению спальни, занятая переодеванием, она не переставала проклинать в сердцах Аккермана за избыток ночных шалостей, обнаружившего, в конце концов, что её «холодность» оказалась всего лишь тщательно скрываемой чувственностью, которая ждала момента своего «пробуждения» в более умелых руках любовника. Гости уже давным-давно разбрелись по домам, поэтому спускаясь в холл с намерением поскорее покинуть дом сводного брата, Микаса старалась действовать так, чтобы не нарваться на чью-то пьяную физиономию. Услышав за окном уже собственного дома стук копыт лошадей, и решив, что это вернулся муж (либо его привезли, как обычно, полумертвого от передозировки спиртного), Микаса поспешила покинуть свою комнату с целью сойти вниз, и лично удостовериться в прибытии Кирштайна. Однако стоило ей оказаться на лестничной площадке, как бросив нечаянный взгляд в сторону прихожей, она так и застыла на месте, не сразу поверив собственным глазам. Захлопнув за собою двери, Леви подошел к лестнице холла и, устремив свой взгляд на сводную «сестру», одарил её неоднозначным взглядом. Отметив мягкую кожу его дорогих перчаток, и щегольской вид экипажа из окна, Микаса почувствовала себя несколько сконфуженной, довольно остро ощутив разницу между его социальным статусом и своим. Безупречный в своем хорошо сшитом новом костюме, Леви выглядел еще элегантнее на фоне нарядного экипажа. — Приветствую тебя, Микаса, — сделав шаг вперед, Аккерман склонился перед ней в едва заметном поклоне. От его голоса у неё пробежали по телу мурашки. И разозлившись на саму себя за такую странную реакцию, она заметила, что во взгляде Леви появилось что-то новое и ранее неуловимое для неё. Завораживающий блеск, которого она не замечала до прошлой ночи, изменивших их раз и навсегда. — И чего ты застыла наверху? — подмигнул ей Леви, стремясь оказаться рядом. — Не хочешь поцеловать сводного брата?! Вспыхнув, Микаса одарила его испепеляющим взглядом. — Зачем ты пришел? — послышался её спокойный голос. — Извиниться за прошлую ночь, — кивнул Аккерман, не капли не сомневаясь, что в прошлый раз ей все понравилось, пусть сейчас она пыталась вести себя как-то по-другому. — А почему цветов с собой не прихватил? — На кладбище принесу, — сорвалось с его уст быстрее, нежели он успел прикусить себе язык, будучи в курсе, насколько неоднозначно воспринимает все его замечания ранимая полуазиатка. Сузив ноздри, Микаса окинула Аккермана негодующим взглядом. Значит, вот как он намерен вести себя по отношению к ней! Получается, на деле это была очередная его отвратительная выходка. Он просто использовал её, а теперь явившись сюда — наглый, заносчивый, и недосягаемый, как обычно, пытается в очередной раз над ней посмеяться. Она снова обманулась в своей слепой наивности, а те слова нежности, которые он шептал той прошлой ночью, перебирая её локоны и целуя ей шею, оказались всего-навсего лицемерным враньем. От одного осознания данного факта брови Микасы стремительно сдвинулись, а лицо приняло холодное выражение. — Я решил заплатить долг за ваш дом, — как ни в чем не бывало промолвил Леви, уверенный, что теперь она точно никуда не денется от него. — Всю сумму. Ты честно отработала прошлую ночь. Микаса и виду не подала, что это его сообщение вообще имело для неё какое-то значение. «Благотворительность» Леви была несвойственна, и выкупать их с Кирштайном дом обратно он бы вряд собиралась. Во всем этом скрывалась какая-то другая причина. — В противном случаем вам с Кирштайном будет негде жить, — добавил он, слегка озадачившись её невозмутимостью. — А я не могу допустить, чтобы моя любимая сводная сестра после продажи жилья делила хлев со свиньями. Так что соглашайся на мое деловое предложение, пока не передумал. Ведь кто ещё заплатит за одну ночь с тобою такую сумму, как не я?! А это, поверь, намного больше, нежели заплатил за тебя в свое время Эрен Йегер, покупая на аукционе тот злосчастный танец с тобой. — Мы уже нашли с Жаном деньги, и в твоей помощи больше не нуждаемся, — соврав, процедила Микаса, смерив его надменным взглядом. На самом деле никаких денег ни у неё, ни у Кирштайна, не было и в помине. Ей просто хотелось уязвить сводного брата, и просто дать ему понять, что не такой уж он и «незаменимый» в определенных ситуациях, как привык считать, решая за неё проблемы. И в этот раз ей, на удивление, с такой убедительностью получить отыграть свою роль, что ожидая услышать от неё что угодно, только не подобную отповедь, на миг Леви чуть и вправду не поверил её речи вопреки всем доводам рассудка и, собственно, логики. — Ну, как знаешь, — бросил Аккерман, слегка отступая назад. — Тебе виднее. Второй раз предлагать не буду. Тем более у меня и так есть, на что их потратить. И преследуя цель уязвить её побольнее, показывая, что он действительно готов потратить на более пустяковые дела те самые деньги, которые так и не заплатил в качестве взятки ревизорам, неожиданно добавил: — На днях у меня намечается ещё одна вечеринка и я собираюсь устроить своим знакомым пир с музыкой и шампанским, которое будет литься рекой. Но прекрасно зная, что это значит, в том, что так и будет, Микаса ни капли не сомневалась. В такое непростое время, когда каждый пытался сэкономить, урезая собственные расходы, Леви, наоборот, пытался выбросить на ветер последние деньги, лишь бы пустить окружающим пыль в глаза, закатывая шикарные банкеты, что в этом ему просто не было равных. И будучи в курсе этой его привычки, ближайшее окружение, будь то именины, или какой-то другой праздник, посещая тайком подобные мероприятия, из-за этой щедрости были готовы простить Аккерману его непростой характер. — Я хочу, чтобы все было на высшем уровне, — пояснил он, стремясь специально задеть её за живое. — А ты сиди тут, с Кирштайном, и щелкай гороховое пюре при свете огарочка свечи, — это предел ваших потребностей. Можешь и Йегера к себе позвать. Есть такую пищу он, разумеется, не будет. Но хотя бы почитает вам лекции на высокодуховные темы. А что касается меня самого, я даже рад, что эти деньги тебе, в конце концов, не пригодились. А так пришлось бы сэкономить... На тех же музыкантах. Услышав эти слова, Микаса с ошеломленным видом уставилась на сводного брата. Сейчас она была и рада забрать свои слова назад, но унижаться перед ним снова ей больше не хотелось. Если бы у неё была куча денег, она бы уже давным-давно послала его ко всем чертям, выгнав из дома! Возможно, после продажи жилья им с Жаном действительно придется некоторое время пожить на какой-то ферме со стариками, где о цивилизованном мире люди были наслышаны разве что со страниц каких-то книг, что в подобных краях было тоже огромной редкостью, но свекровь (Микаса была в этом почти уверена), конечно же, вряд ли одобрит их идею с переездом. И отказываясь мириться с упрямством немногословной невестки, она воспользуется любой возможностью, чтобы раз и навсегда разлучить её со своим сыном, заранее распространяя о ней всякую клевету в виде «легкодоступности» и прочих оскорбительных вещей. То, что мать Кирштайна её недолюбливала, было ещё мягко сказано. Желавшая видеть в качестве невестки более отзывчивую и угождавшую ей болтушку, «загадочную» и непостижимую Микасу Аккерман, которую сын взял себе в жены, пожилая женщина ненавидела всей душой, подыскивая повод для расторжения этого брака. Но удивляло полуазиатку другое. Несмотря на неприязнь, которую испытывал по отношению к ней Леви, словно простив накануне брошенные ею слова, он нашел в себе силы переступить через собственное эго и, направившись сюда с визитом, таки решился предложить свою помощь, заранее зная, что при любом раскладе дела она все равно ему откажет. И его опасения подтвердились. Так толком и не поговорив с ним в то утро, Микаса не слишком-то доверяла его добрым намерениям. Ведь как знать, возможно, он и вправду пытался заплатить, таким образом, за ночь, проведенную вместе с нею. Впрочем, сама мысль о возможности подобного исхода выглядела настолько оскорбительной, что невольно вспыхнув от подозрения, что все могло произойти именно так, она не переставала удивляться тому, что до сих пор не выгнала его отсюда, продолжая выслушивать в свой адрес гнусные оскорбления. — А где твой муженек? — поинтересовался внезапно Леви, как будто надеясь, что сейчас к нему выйдет Кирштайн собственной персоной. — Зачем он тебе? — нечаянно вырвалось у Микасы, благодаря Провидение за то, что Жана не оказалось рядом и он не мог видеть её неистовой перепалки с Аккерманом. — На дуэль хочу вызвать. Пусть защищает поруганную честь своей жены, — поспешно отозвался Леви, почти уверенный в своей победе. Микаса невольно вздохнула. Если бы она сама знала, где находится Кирштайн, то наверное не торчала бы сейчас дома, ожидая его возвращения. В конце концов, кто такой этот Аккерман, чтобы оскорблять её в собственном доме! Она имела полное право послать его сейчас на все четыре стороны, напомнив о вчерашнем скотском поведении, но для начала она вынудит его заплатить за её разорванное накануне платье, заставив компенсировать расходы из собственного кармана. Опешив от своевольного жеста сводной сестры (у Леви просто не укладывалось в голове, что Микаса могла разговаривать с ним сейчас таким тоном), он удивился её решительности. И когда она, взяв под контроль собственные эмоции, указала ему на двери, вместо того, чтобы развернуться, и направиться прочь, вняв её просьбе, Аккерман взлетел вверх по лестнице и, остановившись напротив Микасы, протянул к ней свою ладонь. Отшатнувшись, первой мыслью девушки было покинуть лестничную площадку и, скрывшись в собственной спальне, запереться там на ключ, (Леви мог выламывать двери, сколько душе угодно, ей было все равно), однако посчитав побег слишком унизительным для себя шагом, она по-прежнему продолжала оставаться на месте, наблюдая, как он приближается к ней. — Послушай, Микаса, то, что произошло между нами в прошлый раз, — остановившись на полпути, он посмотрел на неё так, как будто спрашивал разрешения подойти к ней ещё поближе, — это было очередным помутнением рассудка с моей стороны… Полуазиатка нервно сглотнула. Разговор принимал совсем не такой поворот, как она рассчитывала накануне. Она ведь так и не согласилась взять его деньги, тогда чего же он хочет от неё в этот раз?! — «Помутнением рассудка»? — ядовито проронила Микаса, вспоминая подробности ночи. — Да ты вел себя как грубая скотина! И тебе этого мало? — Просто я потерял голову под влиянием твоих прелестей, — продолжил Леви, надеясь на понимание, — потому наш деловой разговор и закончился в подобном «ключе», о чем сейчас я искренне сожалею. — Забирай свои деньги и убирайся отсюда, пока я не вызвала полицию, — окрысилась на него Микаса, в этот раз таки указав ему на дверь. В два счета оказавшись рядом с нею, Леви обхватил девушку за талию и тотчас притянул к себе. — Скажи, что ты пришла тогда не за деньгами, а потому что соскучилась по мне, и клянусь петлей виселицы, на которой марлийцы должны очень скоро повесить моего отца, как только ты произнесешь подобные слова, я вмиг от тебя отстану. Виселицы?! Ей не послышалось?! Микаса и понятия не имела, что Кенни угрожала подобная опасность. Впрочем, в глубине души она не жалела о происходившем, рассудив, что судьба по справедливости наказала серийного убийцу, чье существование не принесло ничего хорошего: ни обществу Стохесса, ни ему себе, а о Леви, воспитание которого и так хромало на обе ноги чуть с самого детства, и говорить не хотелось. — Нам не следует находиться вместе, — еле слышно промолвила Микаса, мгновенно обмякнув в его объятиях. — Жан… Он может вернуться сюда в любую минуту, поэтому… — Но почему нет? Взгляд серых глаз Леви был прикован к ее смущенному лицу, но Микасе не хотелось ничего объяснять. Все, что она могла сказать, она уже сказала, указав ему на двери, но почему Леви до сих пор продолжал находиться перед ней, для неё так и оставалось загадкой. Почувствовав, что она сейчас бросится прочь, чтобы укрыться от него в своей комнате, Аккерман резко притянул девушку к себе и, обхватив её за плечи, не позволяя её вырваться, мгновенно прильнул к её рту, аккуратно скользя языком по губам, как будто дразня её. Теряя над собою контроль, Микаса попыталась податься назад, но он держал её очень крепко, буквально намотав на запястье её темные локоны, чтобы она не смогла от него отвернуться. И когда Леви получил свое, соизволил, наконец, разжать объятия, опаляя дыханием её губы, Микаса, став теперь совсем пунцовой, почувствовала, как у нее подгибаются колени. Оставив полуазиатку в покое, он поднял на нее взгляд, исполненный сознания собственной победы. Микаса все еще продолжала держаться за его плечи, и Леви чувствовал, как дрожат её руки. — Не надо, — еле слышно пролепетала она, отталкивая его; в её глазах светилось замешательство. Проигнорировав просьбу, Леви вновь её поцеловал, в этот раз гораздо требовательно впиваясь в её губы, раскрывая ей рот, и беззастенчиво распутывая шнуровку её платья. — Не будет этого! — в ярости сказала Микаса, почувствовав, с какой бесстыдностью шарит его ладонь по её груди, вновь даря полузабытые ощущения. — Слышишь? Этого не будет. Я уже замужем. Прошлого не вернуть. — Я хочу тебя, Микаса, и получу тебя прямо сейчас, — оторвавшись на миг от неё, выдохнул Леви, заглядывая ей прямо в глаза. После чего подхватив девушку за талию, несмотря на оказанное слабое сопротивление, он уже планировал затащить её в спальню, чтобы предаться там страсти, за закрытыми дверьми, чувствуя, что Микаса не против повторить с ним все снова, однако стоило ему взять её на руки, как дверь в прихожей распахнулась, и на пороге холла появился сам Жан Кирштайн, на этот раз в трезвом и более вменяемом состоянии.***
Вернувшись с порошками домой, однако так и не обнаружив в спальне жены, которую он там оставил, пообещав как можно скорее вернуться обратно, Жан обыскал весь дом, заглянув даже в кладовые, стараясь не думать о том, как она ходит совсем одна по мрачному города, на улицах которого было полным-полно нахальных марлийцев. Терзавшее его подозрение по поводу визита Микасы к Леви, которого он на дух не переваривал, было настолько ужасно, что не в состоянии даже себе представить, что мог сделать этот скот с его женой, лишенной защиты и поддержки, почувствовав необходимость выговориться и поделиться с кем-то наболевшим, он прямиком ринулся к Марко Ботту, не надеясь, впрочем, на скорое возвращение Микасы. Несмотря на свою занятость, новоиспеченная парочка Ботта и Мины Каролины была искренне рада видеть Кирштайна и, обратив внимание на изменения, которые произошли с ним в столь короткий период времени после замужества, супруги невольно озадачились его странным поведением. Не в силах сдерживать свое разочарование, Жан, и так находясь на пределе моральных сил, неожиданно разрыдался и, упав на колени перед женой Марко Ботта, принялся причитать на все лады: «Она никогда меня не любила… Она всегда хотела только ЕГО!», подразумевая, конечно же, Леви (о тайной привязанности Микасы к Эрен Йегеру Жан, конечно же, был не в курсе), «А я был лишь запасным вариантом», так что Марко, растерявшись на миг от созерцаемого зрелища чужой истерики, прежде чем перейти к основательным расспросам, посчитал за нужное напоить лучшего друга успокаивающим средством, а уже потом расспрашивать, что произошло, и почему в такой поздний час он не дома, с женой, а притащился к ним. За время брака с полуазиаткой, Кирштайн невероятно изменился: от прежнего жизнерадостного и неунывающего паренька, каким он запомнился многим окружающим до злополучной свадьбы, не осталось и следа. Теперь перед ними валялось некое подобие ничтожества, попросту говоря, убитый горем человек, у которого совсем не осталось сил для борьбы с неотвратимым. Марко Ботту за свою недолгую практику в госпитале пришлось перевидать немало пациентов с различными формами неуправляемых состояний, начиная с депрессивной фрустрации, и заканчивая аффектами пограничного характера, но такую истерику, которую закатил Кирштайн, проклиная свою жену и её любовника, — ему пришлось видеть впервые. «А кто во всем виноват? Только я один и никто другой! — причитал как ненормальный, Кирштайн, заливая слезами фартук ошарашенной Мины. — Это я подтолкнул Микасу к совершению подобного поступка, швырнув её в объятия этому подонку!» Искренне пытаясь помочь ему, Мина с Марко принялись его расспрашивать, кого он имеет в виду, но Кирштайн находился в тот момент в таком подавленном состоянии, что из него нельзя было вытянуть ни слова. «Микаса обязательно вернется к тебе, я почти в этом уверена, — утешала его Мина, наивно полагая, что так оно и будет. — Она любит тебя, иначе никогда бы не вышла бы за тебя замуж» О том, что у некоторых особ могло сложиться все совсем по-другому, она не могла даже думать. Точнее подобный расклад дел казался ей просто неадекватным, а вот Марко считал иначе. Он давно подозревал, что Микаса вышла замуж за Кирштайна из корыстного расчета, но зачем она сделала это на самом деле, и какую цель при этом преследовала, для него так и оставалось загадкой. Впрочем, решение Жана жениться на Микасе показалось ему не менее странным, учитывая, что накануне тот планировал помолвиться с Хитч Дорис, «новобрачная», предвкушая будущую свадьбу, ещё долго не могла прийти в себя, когда спустя время Кирштайн объявил во всеуслышание, что женится на другой. Посчитав за нужное не вмешиваться в эти отношения, дабы не оказаться крайним, Марко, как и сама Мина, предпочли остаться в стороне, просто наблюдая за происходящим, и то, что спустя время Кирштайн, сломанный и обиженный своенравным поведением Микасы, прибежал к ним жаловаться на свою судьбу, лишь подтвердил их пессимистический прогноз касательно недолговечности этого союза. Впрочем, саму Хитч Мина ни капли не жалела, будучи уверена, что если девушке не удалось удержать подле себя ухажера, значит, её он не особо интересовал. Холодная внешне, свою доступность Микаса, похоже, демонстрировала только одному человеку, и отлично понимая её намеки, Жан ненавидел Аккермана всеми «фибрами» своей души. Сходя с ума от её улыбки, томных взглядов из-под опущенных ресниц и манивший на более активные действия вид расстегнутых верхних пуговиц её платья, Жан, окончательно потеряв голову от любви к привлекательной полуазиатке, устремлялся к ней воплотить свои желания, однако стоило ему столкнуться с отпором, ещё долго не мог прийти в себя, недоумевая от её противоречивых действий. И прекрасно осознавая, что вся эта «игра» в недоступность предназначена другому человеку, чьего внимания ей не хотелось терять, Кирштайн начинал ненавидеть себя за ревность, как только Микаса начинала обсуждать в его присутствии очередную выходку Аккермана. И если бы инициатива в этих «игрищах» исходила только от Леви, Жан, боясь потерять свою избранницу, постарался бы поставить этого Аккермана на место, попросив его держаться от Микасы подальше, но вся соль этих странных взаимоотношений как раз и состояла в том, что маневры подобного плана предпринимала сама Микаса, желая заодно «помучить» не менее вспыльчивого сводного братца, а то, что из-за слишком решительного напора он мог потом нарваться на драку с ревнивым Кирштайном, её, похоже, совсем не заботило. Остановившись в холле, Жан посмотрел наверх и заметив, что Микаса, обнявшись с Леви, даже не пытается ему противостоять, подставляя свои обнаженные плечи его поцелуям, он понял все. Между этими двумя сложными и непонятными для окружающих Аккерманами существовало нечто незримое, некая «связь», недоступная для пониманию рядовому обывателю, но которая почти сразу бросалась в глаза более проницательным людям. И только сейчас сделав для себя открытие, которое для многих его знакомых давно стали очевидностью, шокированный увиденным, Кирштайн даже не сразу сообразил, как ему следовало правильно отреагировать на подобную ситуацию, чтобы выразить степень своего негодования, наблюдая за поведением жены. — Ну, чего ты не укажешь мне на дверь? — не выдержав, обратился к нему первым Аккерман, оставляя Микасу в покое. — Так и будешь стоять внизу, и ждать, когда я запрусь с твоей женой в вашей спальне?! Если бы я оказался на месте обманутого мужа, то вряд ли бы стал тратить время на пустяковые разговоры с любовником супруги. Пустил бы ему пулю в лоб, и только потом начал выяснять у благоверной: спала она с ним или нет. Или ты настолько струсил, что боишься теперь подойти ко мне и в открытую вызвать на дуэль? Почувствовав себя после услышанных слов достаточно сильным, чтобы оказать Аккерману достойный отпор, и доказать заодно, что на Микасу у него, как мужа, больше прав, страх опозориться перед циничным и безжалостным соперником как-то сразу отошел на задний план. И подталкиваемый желанием поскорее расправиться со своим заклятым врагом, позарившегося на самое дорогое, что у него было: его красавицу-жену, прежде чем вступить с ним в бой, Жан хотел для начал выяснить у самой Микасы, действительно ли она неравнодушна к своему сводному брату, а их брак являлся всего лишь прикрытием от запретной страсти. И если вдруг окажется, что его подозрения оправдаются, тогда им придется развестись, чтобы не мучить понапрасну друг другу невыполнимыми обещаниями. — Да она уже давно спит со мной, — невозмутимо отозвался Леви, провоцируя Кирштайна на ответную агрессию. — Из-за денег. Все об этом знают. Только ты не в курсе. Но твоей вины в этом нет, ведь недаром говорится в старой циничной поговорке: «Муж всегда все узнает последним». Оторопев от столь наглой лжи, Микаса уставилась на Аккермана, широко открыв глаза. Она знала, что Леви сказал это специально, чтоб ещё больше разозлить её мужа, но воздействовать на него, приказывая ему заткнуться, она не могла. Микаса могла обращаться так с кем угодно: Марко, Конни, Кирштайном, даже Эреном Йегером. Но с Леви подобные вещи не проходили. Напрочь лишенный какого-то либо страха, он всегда играл только своим правилам, стремясь навязать их окружающим, и зная по себе, как непросто взять верх над этим неуправляемым человеком, Микаса просто ждала развязки конфликта, понимая, что сегодня все закончится далеко не в пользу Жана. Леви хотелось побольнее уколоть бывшего коллегу, и стоило Жану услышать от него намек, касавшийся определенной суммы денег, за которую она якобы продала ему свое тело, с недоумением уставившись на собственную жену, он тут же потребовал от неё объяснений. — Значит, это правда? — уточнил Кирштайн, наблюдая, с какой торопливостью Микаса запахивает полураспущенную шнуровку, готовая минуту назад отдаться Аккерману, не особо переживая из-за возвращения мужа. — Что именно? — уточнила она срывающимся голосом, прекрасно понимая, что он имеет в виду. — Ты спишь с этим мерзавцем? — указал он на враждебно настроенного по отношению к нему Аккермана и, заметив, как смутилась Микаса, словно и вправду пытаясь что-то скрыть, Жан не на шутку взбеленился. Ярость ослепила вспыльчивого парня и, поддавшись очередной вспышке сильной ревности, он устремился вверх по лестнице, преследуемый желанием убить своего соперника, польстившегося на честь его жены. Очутившись на лестничной площадке, Жан на какое-то мгновение застыл перед «дилеммой» выбора, не зная, кого из обоих Аккерманов следовало наказать в первую очередь: то ли зарядить пощечину Микасе за измену, то ли хорошенько врезать её любовнику, и тем самым свести счеты с Леви, против которого он всегда боялся выступать в открытую. Но поскольку гнев к Аккерману, превосходившего его буквально во всем, перевесил негодование к изменнице-жене, приняв решение поквитаться с её сводным братом, а потом уже взяться за неё саму, Кирштайн замахнулся кулаком, намереваясь его ударить. Но тот, словно заранее почувствовав, что все произойдет именно таким образом, слегка отступил куда-то в сторону, приготовившись дать ему хороший отпор. Поскользнувшись на шаткой ступеньке, Жан попытался уцепиться за балясину, чтобы сохранить хоть какое-то подобие равновесия, но у него ничего не получилось. Сорвавшись вниз, он полетел по лестнице, не пытаясь больше задержаться. Во время падения у него возникло ощущение, будто он летит не вниз, а вверх, и едва его тело приземлилось на пол, странная темнота вмиг окутала его сознание. Побледневшее лицо взиравшей на него с лестницы Микасы и Леви, отправившего его в нокаут без малейшего удара, было последним, что Жан запомнил в тот день, прежде чем закрыв свои глаза, окончательно и бесповоротно отойти в мир иной, откуда пути назад больше не было.
