Глава 47
3 июня 2018 г., 18:01
«Хоронили Кирштайна — порвали три баяна» (с)
Голос пастора Ника проникал сквозь заслон общего онемения, но его слова едва ли отпечатывались в сознании присутствующих. Бледная, но очаровательная в своем траурном наряде, Микаса Аккерман тщетно пыталась вызвать в своей душе некое подобие скорби к покойному мужу, чье тело, вложенное в гроб, находилось рядом с наспех вырытой могилы. Все, что удалось ей запомнить, так это растерянный взгляд Жана, когда он узнал о её согласии сочетаться с ним браком, и как после окончания свадебного мероприятия умудрился уронить её на пол, так и не дотащив до спальни, за дверями которой должна была состояться их первая брачная ночь, хотя видит бог, пышкой Микаса никогда не была. Кирштайна даже похоронили в том же костюме, в котором он приходил к ней свататься, предвкушая радости семейной жизни в компании миловидной полуазиатки. Но безжалостная судьба обманула незадачливого мальчика, не подарив ему ни воинских подвигов на поле сражений, ни любви жены, ни детей, которых он мог бы вырастить, проявив себя любящим отцом, ни уважения окружающих, знакомых не понаслышке с его прогрессирующим под конец бытия алкоголизмом. Вернувшись домой после фронта, Жан так и остался чужестранцем в непривычном для него мире, оставив после себя следов не больше, чем их оставляет домашний кот, гуляющий сам по себе. Холод и полное равнодушие — вот, с чем пришлось ему столкнуться со стороны Микасы с момента вступления в брак. Дальнейшая же его судьба представляла собою историю постепенной деградации, где все уже вращалось вокруг его своенравной избранницы. Следовало поторопиться с похоронной процессией, так как в любой момент мог начаться дождь, и тогда закапывание ямы, куда надо было ещё опустить гроб с телом, могло превратиться для окружающих в настоящую проблему. Приободренный жалостливыми взглядами окружающих, пастор Ник наспех читал какие-то мотивы, посвященные почему-то не самому Кирштайну, а павшим Стенам, и чересчур поглощенная собственными унылыми мыслями, Микаса даже не пыталась вникнуть в суть произносимого им текста. У мужчины не было заранее заготовленных молитв, поэтому он импровизировал на ходу, закончив свою службу, когда присутствующие начали плакать, а сраженные горем родственники и вовсе рыдали навзрыд. Кроме хранившей спокойствие Микасы Аккерман. Народ ещё долго толпился на кладбище, заросшем сорняками после обильных дождей. Кусты самшита источали терпкий аромат, и к ним добавлялись запахи, которые распространяли вокруг себя розы и заросли дикой ежевики, обвивавшей ветхую кладбищенскую ограду. Старые могилы давно осели, и над ними теперь возвышались сгнившие доски, источенные червями. Через несколько десятков лет в подобную композицию должна была превратиться и могила Кирштайна. На остальных надгробиях ещё оставались неразборчивые надписи в стиле: «Вечная память такому-то и тому-то за такие-то заслуги», на остальных же буквы стерлись настолько, что разобрать написанное было просто невозможно. «Вот так вся жизнь и пролетает, — вздохнув, подумал Марко, обреченно уставившись на могилу своего приятеля, который совсем недавно приходил к нему за помощью, советуясь по поводу сложных отношений с Микасой. — Где жизнь, там и смерть рядышком точится» Свято уверовав, что жизнь Кирштайна после свадьбы наладится, и он проживет её как достойный гражданин Элдии, узнав о его смерти, Ботт ещё долго не мог прийти в себя, шокированный данными событиями. Остальной бомонд Стохесса, в частности, коллеги по госпиталю, старались много о Кирштайне не говорить, а если говорили, то, в основном, только шепотом: сама обстановка действовала на многих угнетающе. — Похоже, сама природа оплакивает кончину отношений Кирштайна и Микасы, — так прокомментировал Спрингер погоду, с опаской поглядывая на горизонт, где высились тяжелые дождевые облака. Толкнув в бок мужа, Саша попросила его много не болтать, так как подобные слова могли обидеть её овдовевшую подругу. И будучи вынужден послушаться свою предприимчивую супругу, Конни тотчас прикусил язык, осознав, что и так много треплется не делу. Среди присутствующих не хватало Марло Санда, который оставив свою дочь бывшей подруге — Хитч Дорис, уехал в Трост, не интересуясь жизнью ни первой, ни второй. Первое время он, конечно, старался наведываться к коллеге, интересуясь судьбой собственной дочери, но едва в его жизни появилась новая пассия, изменив своим принципам, он старался как можно реже попадаться ей на глаза, пока память о нем окончательно не стерлась из сознания курчавой блондинки, оказавшейся, по сути, единственным человеком на похоронах, который не разделял всеобщей скорби по поводу смерти Кирштайна. Из общего состава бывшей группы ещё отсутствовали Черч с Аккерманом. И если Черча, к примеру, можно было и не ждать, то Леви здесь не было по вполне понятной причине. Будучи, тем не менее, в курсе последних событий, бывшие коллеги, в общем-то, не очень надеялись его увидеть. Превратившись со временем в эксцентричную даму, Хитч видела в происшедшем некий акт возмездия за собственную покалеченную судьбу. И раз уж ей не посчастливилось стать женой этого человека, она посчитала за нужное хотя бы прийти на его похороны, и провести своего несостоявшегося жениха в последний путь. Увы, соседи вместе с коллегами были настолько шокированы тем, что панихида ограничилась всего лишь несколькими молитвами от пастора, что случившиеся потом ещё долго обсуждали в узких кругах, намекая, что Микаса, занятая собственными мыслями, не смогла оказать должного внимания лежавшем на смертном одре мужу. Сегодня вела себя намного сдержанней, чем обычно, не соизволив даже всплакнуть, когда гроб с Кирштайном принялись опускать в наспех вырытую могилу. Микаса просто следила за ходом церемонии, так и не проронив за все это время слезы, чего нельзя было сказать о родителях Жана. Особенно его матери. Так что коллеги, периодически посматривая на неё, уже начинали бояться этого её ледяного молчания, которое она демонстрировала по отношению к окружающим, никак не реагируя на их бесполезную критику. Сама она в молитвах не сильно разбиралась, но слова пастора Ника все же показались утешительными для Кирштайна, перед которым она до сих пор испытывала что-то вроде вины, стараясь не обращать внимания на косые взгляды окружающих. Происходящее больше напоминало нелепую игру, а то и вовсе вертеп с недоделаной игрой актеров, которым вдруг захотелось поиграть в "похороны". Казалось, бывшие коллеги все ещё не до конца осознавали, что в данный момент хоронили одного из своих. Того, кто останется жить теперь только в их воспоминаниях, причем для кого-то в образе мужа, а для кого-то — в образе обычного знакомого, любившего устраивать после смены посиделки в подсобке госпиталя, обмениваясь последними сплетнями о коллективе. — Что-то рановато Жан ушел… — отметил Конни Спрингер, с плохо разыгрываемым прискорбием поглядывая на могилу друга, стараясь развлечь себя хотя бы мнимой болтовней, лишь бы не прислушиваться к нудному бормотанию пастора. — Рано-не рано — не тебе судить, — грозно сверкнув глазами, окрысилась Хитч, — когда «положено», тогда и ушел. Он свое предназначение выполнил, да и по человеческим меркам — не так уже и рано. — Самые умные умирают. Подлые живут, — вклинившись в их разговор, отозвалась Саша, и мгновенно догадавшись, кого она имеет в виду, компания вновь замолчала, покосившись на могилу Кирштайна. — Микаса теперь совсем одна осталась, — вздохнув, сказала Мина, кивнув в её сторону. — Мало того, что потеряла свою первую семью, а следом за ней вторую, так теперь ещё и мужа лишилась. — Ну, не совсем одна. Один «родственник», пусть и не совсем по крови, у неё все же имеется, — злорадно хихикнула Хитч, обрывая её на полуслове. — И на кого ты сейчас намекаешь? — Будто бы вы не в курсе, что Леви — интриган и редчайшая скотина в одном флаконе, а его сводная сестренка — обычная расчетливая шлюха. Эти двое, по-моему, стоят друг друга. Ничего не скажешь, «сладкая парочка». — Хитч, ну почему ты так грубо? — вмешалась Ханна, потратившая накануне целых два часа на сочинение эпитафии к надгробью Кирштайна. — А где ты грубость тут увидела? — взъелась на неё коллега, теряя над собою контроль. — Просто людей надо оценивать реально. — Но тогда почему ты так взъелась на Микасу? Что плохого она тебе сделала? — С госпожой Аккерман у меня личные счеты, — надменно поджав свои губы, процедила блондинка. — И я рада, что смерть Жана поубавила в ней спесь и привычное высокомерие по отношению к окружающим. А сам Аккерман — это только дела и холодный расчет. Сердца у этого сноба совсем нет. — То, он вырос таким черствым и подлым, целиком и полностью заслуга его авантюриста-отца, — вмешавшись, добавил Марко, узнав недавно, что к смерти его друга Леви тоже приложил свою руку, хотя напрямую его обвинить в этом не мог, списав роковое падения Жана с лестницы на несчастный случай. — И он сам, и этот Кенни Аккерман — они как две неприкаянные души, — протянула Ханна, соглашаясь с Боттом. — А вот я считаю, что Леви, наоборот, с папой повезло, — напомнила им Хитч о финансах Аккермана старшего, добытые спекулятивным путем во время войны. — И не будь той базы, которую он создал для своего сына, попав в тюрьму, Леви ни за что бы не удалось достичь нынешнего успеха. — Что да, то да, — утвердительно кивнул Конни, оглядываясь по сторонам.— Но где сам Аккерман? Неужели решил проигнорировать похороны соперника? — Да, что-то наш Капиталист и вправду задерживается, — ухмыльнулась Хитч, став с некоторых пор называть Аккермана именно так, никогда не обращаясь к нему по имени. — Погребальная церемония почти заканчивается, а его все нет. Видать, так часто стали узнавать на улицах, что он попросту побоялся сюда прийти. — Да погоди ты, прибудет ещё, — насмешливо доложила Саша. — Может, какие-то неотложные дела нарисовались, вот он и пытается их решить. — Ага, небось, уволил надсмотрщика, и решил некоторое время самостоятельно присмотреть за каторжниками, пока те окончательно от него не разбежались, — ехидно бросил Спрингер, с неприязнью относившийся к «хозяевам жизни», которые использовали наемный труд. — У него это хорошо получается. Хотя он, по-моему, только с такими людьми и умеет работать. С другими не получается. — Говорят, он сегодня одного из своих управляющих рассчитал, можно сказать, соратника и чуть ли не «правую руку», который верой и правдой служил ему все эти годы, и именно по этой причине, по всей видимости, задержался на работе, пытаясь найти ему замену, — отозвался Марко, передавая окружающим последние сведения о его нынешней жизни, полученные от Оруо Бозарда, который втайне продолжал поддерживать связь с Аккерманом, не в состоянии отказаться от тех приемов, которые тот устраивал для своих приятелей, затариваясь дорогой выпивкой и диковинной едой. — И в чем же причина столь резкого разрыва с соратником? — осведомился у него Спрингер, всегда подозревавшем, что сотрудничество Аккермана с Флоком долго не продлится, и разрыв их деловых отношений — всего лишь вопрос времени. — Чем ему этот молодой человек не угодил? — Не сошлись в политических взглядах. — А если без шуток? — Флок предложил ему отказаться от использования труда каторжных, вот Леви его и рассчитал, поставив на его место более сговорчивого управляющего, который в случае непредвиденных обстоятельств всегда сумеет договориться с военной полицией. В общем, он прямо так и сказал, мол это негуманно и неэтично — использовать в таких целях наемный труд, и поставив начальство перед фактом: либо вы избавляетесь от каторжников, либо я уйду сам, заблаговременно попросил его рассчитать. — А вот мне кажется, Флок зря погорячился, разведя всю эту демагогию вокруг каторжников, — заявила Мина, прагматичнее относясь к подобным вещам. — Такого жалования ему больше никто не будет платить, и если он хочет сохранить свой прежний стиль жизни, то рано или поздно ему придется вернуться обратно. — Кстати, да, — вмешался Спрингер, застав момент его прохождения практики в госпитале. — Вспомните, ведь как только он ушел к Аккерману, спустя год работы под его началом умудрился выстроить себе приличное жилище, а остался бы в больнице, до сих пор жил бы в своей полуразвалившейся лачуге вместе с матерью. — Да ему там столько платили, что за один год «стажировки» управляющим, он успел заработать столько, сколько никогда бы не заработал даже за пять лет фельдшерства в госпитале, — возмущенно доложила Хитч, привыкнув подмечать, кто и сколько зарабатывает, чрезмерно расстраиваясь, если кто-то из коллег получил более высокую премию, чем она. — Флок просто поймал «звезду», загордившись новым положением, — заявил Марко, передавая ещё одни сведения о нем от Оруо.— А с молодняком в двадцать два года и не такое случается, особенно если успех приходит к ним слишком рано. — Да, не переживайте вы так за судьбу этого негодяя, — осадила коллегу Хитч, уверенная, что приличные люди вряд ли пойдут за Аккерманом, — вот помыкается малый по рынку труда, прочувствует на собственной шкуре, что он успел потерять, и как миленький приползет к своему хозяину обратно. Упадет на колени перед Капиталистом, и будет слезно умолять принять его снова на должность управляющего. А тому ничего другого не останется, кроме как сделав вид: «Ну, я же тебе говорил, дружище», разрешить ему приступить к исполнению своих обязанностей, хотя бы потому, что в отличие от других управляющих, Флок его хотя бы не обворовывает, указывая в отчетах такие цифры, какими он должны быть, ничего не утаивая от бдительного глаза хозяина. — Хорошо, что Леви его просто рассчитал, а не убил, — покачал головой Спрингер, не в состоянии забыть момент увольнения Аккермана, когда тот, вооружившись винтовкой, грозился перестрелять всех своих коллег, отомстив, таким образом, за устроенный бойкот. — То чувство, когда бывший управляющий был меньшим моральным уродом, чем Аккерман, — иронично заметил Марло, готовый перемывать косточки этому человеку хоть целую вечность. — Зато вместо беспросветности, царившей по всей Элдии, — насмешливо проронил Конни Спрингер, — на его предприятии имеется стабильность, порядок, закон и уверенность рабочих в завтрашнем дне. — Аккерман скоро доиграется в узурпатора, что от него не только управляющие, но и каторжные сбегут. Вместе с цепями, — рассудила Хитч, готовая критиковать его днями и ночами хотя бы потому, что ничего другого, кроме как «перемывать кости» коллегам, она больше ничего не умела. — Даже не знаю, как они терпят выходки этого деспота. — Но даже если так и произойдет, думается мне, он найдет способ выкрутиться и возобновить работы без участия каторжных. — Н-да, у Аккермана прямо какая-то железная воля противостоять ударам судьбы. — отметил Спрингер, поражаясь количеству выпавших на его долю испытаний. — Прямо не сломался ни разу. — А чего ему ломаться-то? — удивилась Мина. — Сам все эти склоки затевает, пусть сам и расхлебывает их последствия. Хотя иногда мне кажется, что он находит в этом какое-то рода удовольствие. Жизнь без проблем для Аккермана — не малина. — Женить его надо, чтобы было чем заняться. — Это же какую отвратительную карму надо заработать, чтобы выйти замуж за такого?! — разойдясь не на шутку, Хитч хотела было добавить к своей речи об Аккермане что-то ещё, но напыщенно жалостливая фраза Конни: «И тут мои глаза наполнились слезами...», заставили её замолчать, устремив свой взгляд туда, куда смотрели остальные. Облачившись во все черное, которое сегодня ему шло, как никогда, и прихватив с собою ядовитый плющ, (как обещал накануне Микасе), Леви пробирался сквозь заросли кустарников к могиле Кирштайна, время от времени обращаясь за советом к следовавшего за ним неразлучного Фарлана. — Интересно, а как у пастора Ника весь этот метафизический бред в башке помещается? — поинтересовался Черч у своего напарника, завидев, с каким пафосом мужчина читает заупокойную, как будто и вправду пытаясь постичь её истинную суть. — Она, случайно, не становится у него квадратной? Мысли друг о друга не спотыкаются? — Вот у него и спроси, — недовольным тоном отозвался Аккерман, вынимая из своего костюма колючки, которых он успел порядочно набраться, пока добрался до кладбища. — А выглядит он вообще ужасно. Как будто из гроба недавно подняли. — У меня, честно сказать, поначалу вообще сложилось впечатление, что он помер неделю назад и его попросту забыли предать земле, — ухмыльнулся Фарлан, чуть не споткнувшись о чью-то прогнившую могилу. — А так, мое мнение, пастору Нику уже самому пора доски сушить, а он все вякает чего-то. — Если даже трухлявого Пиксиса вытащили из чулана, — пробурчал Аккерман, узнав в толпе бывшего наставника, — значит это кому-то надо. — Пиксис лучше бы дома сидел и не таскался нигде, а то ведь прибьют старого алкаша ненароком, и тут же похоронят рядом с Кирштайном. — Да уж, бухарик больной весь, девок имеет уже только глазами, а все туда же, старый извращенец, — в тон напарнику ответил Леви, пытаясь выбраться из зарослей. — Но с новой пассией они реально выглядят, как дедушка и внучка. — Погоди-ка, а это кто? — удивился Черч, показывая ему на ещё одно семейство, прибывшее на кладбище в столь позднее время. — Неужели Ривз старший со своим сыном или мне показалось?! Интересно, что они здесь делают? — То же, что и остальные, — скептически хмыкнул Леви, выбравшись на протоптанную тропинку. — А Флегель и вправду разжирел. Такой каракатиц… Еле передвигается. — А что за девка Флегеля ведёт? Сам дойти не может? — А это наверное, чтобы не затерялся в толпе, — нашел объяснение его поступку Леви, внимательно следя за ещё одной новоиспеченной парочкой, — и его случайно не затоптали. И только ему с Фарланом удалось поближе подобраться к собравшейся вокруг могилы толпы, поравнявшись с бывшими коллегами, он тут же поспешил их поприветствовать, обратившись к ним с очередной насмешливой фразой: — А я смотрю, меня тут вспоминают… Надеюсь хоть добрым словом?! «Ну, и ну!» удивился Марко, никак не ожидавшего появления здесь этих двоих. От Аккермана и его спутника за версту несло спиртным. Особенно это было заметно по Фарлану, успевшего накануне похода на кладбище прилично принять на душу: игривый блеск в глазах выдавал Черча с головой. — А чего это вы здесь все собрались? — осведомился Леви, приближаясь к ребятам, не желавших иметь с ним ничего общего после того памятного дня, когда ведомая жаждой мести, с возгласом: «ТА-ДАМ!», Хитч явила на свет документ, сфальсифицированный им на погибель Эрену Йегеру. — У нас типа траур, — с многозначительным видом кивнул ему Спрингер, невольно покосившись на плющ, который Леви по-прежнему продолжал удерживать в своей руке, а потом и вовсе уставившись на приложившегося в этот момент к бутылке Фарлана, который слегка попятившись назад, чтобы занять свое место среди присутствующих, решил ещё немного пригубить, чтобы дойти до кондиции. — Ой, правда что ли? — с издевкой уточнил Аккерман, только сейчас обратив внимание на закрытый гроб Кирштайна. Наблюдая за распитием алкоголя в столь неурочное время, Хитч покрутила пальцем у виска. Любой другой человек, обнаружив направленные на себя зловещие взгляды, давно б поседел от страха, но немало перевидавшего на своем веку Аккермана испугать было невозможно, а что касается самого Фарлана, пребывавшего в полубессознательном состоянии, когда многое воспринималось в виде иллюзии, опасности взгляда своей соседки он попросту не замечал. Вернувшись после казни Кенни домой, Леви не успел даже толком переодеться и, почувствовав, что не сможет предстать перед коллегами в трезвом виде, накануне похода на кладбище принял решение «подзаправиться» спиртным, в состоянии вынести их осуждающие взгляды только после того, как его рассудок слегка затуманил алкоголь. Тщетно Аккерман старший, застыв напротив эшафота в ожидании дальнейших указаний палача, пытался отыскать взглядом собственного сына. Затерявшись среди толпы, Леви довольно длительное время оставался недостижимым для взора отца, и сколько тот не вглядывался в разношерстную толпу, пришедшую посмотреть на его казнь, найти Аккермана так и не смог. Сын был единственным связующим «звеном» с внешней средой, и приложи Леви усилия по освобождению собственного отца из тюрьмы, подкупи он судей и адвокатов, Кенни уже б давным-давно был на свободе. Но отлично понимая, что добившись освобождения собственного отца, он поставит под удар свое личное счастье с Микасой, хорошенько поразмыслив над последствиями предпринятого шага, он решил сделать выбор, который пришелся далеко не в пользу Кенни Аккермана. И едва палач предложил ему надеть на шею петлю под осуждающие взгляды местной публики, потянувшись за веревкой, мужчина осознал это, как никогда ещё в своей жизни. Публичная казнь была организована таким образом, чтобы многочисленные зрители могли получить свою дозу удовольствия во время её созерцания. Взглянуть на казнь афериста, нажившего добро на падении Элдии (а сколько ещё было таких, кто тоже заслуживал виселицы, но оказавшихся достаточно ловкими, чтобы не попасться в руки военной полиции, точнее умевших вовремя откупиться от неё), пришло много народа, включая «старую гвардию» Стохесса. Вместе с Кенни в тот день казнили ещё пару авантюристов, вот только для пресыщенной насилием толпы их личности больше не представляли никакого интереса. Внимательно следя за невозмутимым выражением его лица, Леви был поистине потрясен выдержкой Кенни и умением сохранять хладнокровие даже в такие отчаянные минуты. И когда палач подошел к нему, чтобы затянуть петлю на его шее, Кенни до последнего сохранял презрительное отношение к публике, с замиранием сердца следившей за каждым жестом самого безжалостного преступника Стохесса. Яд иллюзорного ощущения всесильности отравил Аккермана старшего гораздо раньше, нежели рука палача затянула петлю на его горле. И снабдив собственного сына различным трюкам, связанным с выживанием, он и подумать не мог, что тот однажды воспользуется одним из них, чтобы погубить его самого. И как бы Леви не осуждал своего отца за былые прегрешения, в глубине души он был вынужден признать, что из всех людей, составлявших когда-либо его привычное окружение, несмотря на недопонимание во время первой встречи, Кенни оставался, пожалуй, единственным человеком, который одобрял его каждый, даже самый гнусный, поступок. И эта безнаказанность любых действий вынудила Леви сделаться «убийцей» собственного отца, который мог встать на пути его личного счастья. И прекрасно осознавая, почему он так сделал, ни раз не похлопотав о его освобождении из тюрьмы, накидывая на шею петлю, Кенни покинул этот мир без малейших терзаний и угрызений совести, так и не изменив собственному цинизму. Проигнорировав заключительную часть казни, Леви поспешил заблаговременно покинуть территорию площади. Ему было достаточно того, что он увидел, как отец возился с петлей, вертя в руках веревку, остальное его уже мало волновало. Став чуть поодаль, он старался не слиться с общей массой людей, приехавших на кладбище и, поглядывая исподтишка на коллег, готовых побить его камнями, а тело и вовсе искромсать на мелкие кусочки, пытался сделать вид, будто совсем не замечает их осуждающих взглядов. Ни громкие пересуды, сильно поколебавшие его авторитет в Стохессе, ни позор публичных обвинений — все это больше не могло оказать влияния на его настрой. Между ним и этими людьми осталось только холодное пространство, преодолевать которое сейчас у него не было ни сил, ни желания. Поэтому привыкнув справляться и не с такими проблемами, Леви, застыв напротив могилы Кирштайна, был уверен, что однажды ему удастся побороть даже эту отчужденность, осталось только дождаться благоприятного момента. Хитч, Мина, Саша Браус, напоминавшие стаю ворон в своих темных траурных нарядах, по-прежнему продолжали считать его убийцей. Они никогда не поверят в его способность страдать, а тем более способность кого-то искренне любить. Для них Леви Аккерман раз и всегда останется бесчувственным эгоистом и расчетливым интриганом. — А чего ты сегодня такой унылый? — Хитч первой осмелилась нарушить объявленный ему «бойкот». — Где твой прежний сарказм? Нам сейчас его так не хватает. — А тебе чего надо? — осадил её Леви, решив поначалу и вовсе не реагировать на замечания коллег, вот только его выдержки хватило ненадолго. — Ну, постреляй в нас, как в прошлый раз, — переглянувшись со своими соседками, ухмыльнулась Хитч, — а то как-то скучновато. — Я бы с радостью, — ответил тот, — только винтовку, жаль, дома забыл. Не дослушав до конца её ответной реплики и поправив воротник своей рубашки, Леви направился к Микасе, стоявшей в полном одиночестве напротив могилы Кирштайна. — И все-таки, кто бы и что не говорил, а мне её немного жаль, — поделилась своими размышлениями с окружающими Мина, не сводя обреченного взгляда с бывшей, но все же подруги. — Просто её эмоциональная незрелость мешает ей трезво рассуждать и разрешать конфликты с людьми. Покойный опекун, безусловно, любил её, как свою приемную дочь, желая только добра, но совершенно её не понимал. А человек, рано лишившийся родителей, и воспитанный посторонними людьми, довольно быстро замыкается в себе, если слишком долго держит злобу на весь остальной мир. — А, по-моему, она просто неблагодарная сволочь, которая не умеет ценить то, что дано, — огрызнулась Хитч, так и не сумев простить Микасе «похищение» своего жениха. — Жалеть себя умеет каждый, но не каждый достоин жалости. — Все люди разные, и реакция на внешние раздражители тоже. У нее теперь ведь совсем не осталось ни друзей, ни родителей, ни мужа, один только Аккерман, который лишь считается её сводным братом, а по факту — он ей вообще НИКТО. Ни враг, ни друг, ни родной брат, ни муж, ни компаньон, и даже не любовник. — Фальшь ей совсем не к лицу, актриса дешевая... Это всего лишь показывает истинную натуру этой подлой, двуличной, лживой лицемерки, которой плевать на всех и вся, кроме обожаемой себя. — Эй, чего это вы тут любимую мою обижаете?! — осадил её Леви, как только до его слуха донеслись слова критики, адресованные его сводной сестре. — Микаса, в отличие от вас, хотя бы адекватно смотрит на определенные вещи. Я прожил с ней все эти годы, и знаю её получше вас. Можете распускать свои грязные языки сколько душе угодно, но своих слов назад я не возьму. Чувствуя на себе грозный взгляд бывшей коллеги, он подошел к Микасе и, обняв её за плечи, аккуратно поцеловал в висок. Поморщившись, она хмуро посмотрела на Леви. — Может, перестанешь устраивать сцену хотя бы на людях? — упрекнула она его за этот жест, в очередной раз напомнив о необходимости придерживаться хороших манер, и только сейчас обнаружив, что он притащил с собой ядовитый плющ, неожиданно поинтересовалась: — А это ещё что за дурацкие цветы? — Это тот самый обещанный презент, Микаса, — простодушно отозвался он, для вида полюбовавшись подарком. Невольно хмыкнув, полуазиатка отвернулась. Уж лучше бы она вообще ни о чем его не спрашивала, нежели получить такой ответ, а потом не знать, куда себя деть от такой неловкости. Но куда больше удивляло её другое. Потому что вместо того, что примкнуть к другим, и объявить ей тоже бойкот, Леви, наплевав на все условности, подошел к ней и, проигнорировав многозначительные взгляды коллег, поинтересовался душевным состоянием своей сводной сестры. Бросив украдкой взгляд в сторону этих двоих, Мина невольно улыбнулась. Она давно подозревала Аккерманов в тайной любовной связи и, отметив, с какой горячностью Леви защищает растерянную Микасу от нападок коллег, ещё больше укрепилась в своем подозрении, заметив, с какой нежностью тот смотрит на неё. Раньше она не придавала значения словам Кирштайна, убежденного, что Микаса любит другого и, удостоверившись теперь в происходящем, для неё все стало на свои места. — Какие «красивые» цветы! — саркастически ухмыльнулась мать Жана, с упреком покосившись на ветку ядовитого плюща, которую Леви по-прежнему держал в руке, пока разговаривал с «сестренкой». — Это вы собрались положить на надгробие моего сына? — Скажите спасибо, что не прихватил с собою кактус, — не без ехидства доложил Аккерман, предчувствуя будущий конфликт. — Цветы, конечно, приятно видеть на похоронах в качестве утешения для покойника, — нравоучительным тоном отозвалась женщина. — А что самое удивительное, они уместны не только на похоронах, но и на свадьбах. — Вот как? — подняв брови, отозвался Леви, изображая удивление. — В таком случае желаю, чтобы у вас также было вдоволь цветов, когда вас будут провожать к месту последнего упокоения. Надувшись подобно лягушке, пожилая женщина посмотрела на него исподлобья, не зная, как расценивать подобного плана «комплимент»: то ли как исключительную любезность, то ли как завуалированную грубость. С такими личностями, как Леви Аккерман, привыкшего дерзить старшим, ей пришлось столкнуться впервые в своей жизни. И не переставая поражаться наглости этого молодого человека, которого успела возненавидеть ещё больше, чем собственную невестку, поджав губы, тут же надменно проронила: — И все-таки, несмотря на торжественность атмосферы, мне кажется, похороны получились чересчур скромными. — А вам, наверное, хотелось, чтобы провожая вашего сына в последний путь, — парировал Аккерман, не сдерживаясь больше в своих высказываниях, — мы наняли оркестр и запустили в небо фейерверки?! — Какие выражения! Какие манеры! — ахнула скандализованная женщина, хватаясь за сердце. — И это в такой день! После чего бросив невольно свой взгляд в сторону Фарлана (пьяный Черч представлял собою ещё то «незабываемое» зрелище»), прежде чем окончательно покинуть кладбище в сопровождении своего муженька, крикнула им на прощание следующее: — Я ухожу! И вы все, в особенности вы, молодые люди, об этом ещё пожалеете! Отец Кирштайна, воспользовавшись ситуацией, не замедлил тоже подбросить дровишек в «костер» разгоревшейся ссоры. — Жан был слишком хорош для этой молодой особы, — подмигнул он в сторону Микасы. — Это с какой бессердечностью нужно относиться к собственному мужу, чтобы умудриться даже его похороны превратить в скандал! Договорить ему помешало новое обстоятельство. Пришло время заколачивать гроб. И только сейчас вспомнив о мертвом Кирштайне, Микаса внезапно разрыдалась, чего от неё, прежде спокойной и всегда от всего отстраненной, окружающие ожидали меньше всего. Поспешив передать ядовитый плющ Фарлану, Леви молча прижал девушку к себе, и почувствовав, как та, уткнувшись лицом в его рубашку, затряслась в неподдельных рыданиях, невольно погладил ей голову. Леви, похоже, оказался единственным человеком из всех присутствующих, кому она могла довериться, не скрывая своих истинных эмоций. — Как же он все-таки заботится о ней, — с восхищением проронила Ханна, залюбовавшись этой парой, однако Хитч, привыкнув видеть во всем только плохое, неопределенно махнула в ответ рукой. — Как-то быстро Микаса от траура отошла, — иронично заметил Спрингер, перехватывая осуждающий взгляд своей коллеги. — У неё траур, когда её очередной любовник бросает, — фыркнула свекровь, свирепо уставившись на Аккерману, успокаивающем её невестку. Хитч заговорщически подмигнула старой даме; если бы не вмешательство Микасы, эта женщина могла бы стать её свекровью, а Жан — её женихом. — А вы знаете, ходят слухи, — понизив свой голос до шепота, обратилась она к матери Кирштайна, — что у этого Аккермана имеется к ней сердечная привязанность, и привязанность эта, скажем так, нешуточная. Но лично я считаю, что между этими двумя произошло что-то существенное ещё до того, как ваш сын упал с лестницы, сломав себе шею. В её памяти Микаса Аккерман навсегда останется сосредоточением всего негативного, что можно было только вообразить о девушке, чье поведение не совсем вписывалось в рамки общепринятых приличий. — И все же мне кажется, несмотря на наличие в нем отрицательных черт характера, он её чем-то привлекает, — отозвалась Мина, указывая Марко на Леви. — Хитч — дурочка, а ребята правы, — подытожил Ботт, сделав собственный вывод по поводу увиденного. — Аккерман — ловкий парень, и по правде сказать, я не совсем понимаю, зачем понадобилось Микасе выходить замуж за Кирштайна, когда ей и с ним, в принципе, неплохо жилось.
