Солянка

      Школа имени Имир Фриц — одна из самых лучших в Розе. Здесь учатся только ученики с высоким и средним показателем. И, хоть некоторые из них не сохраняют должный вид для школы, это не мешает им учиться и приобретать лучшие познания о мире. — Эрвин, мне не нужен этот геморрой, — хмурится мужчина, недовольно сверля взглядом директора этого учебного заведения, в которое его угораздило пойти работать. Леви ещё в самом начале их разговора заметил, что брови у Смита были растрёпаны, а значит, ему не нравилась эта тема точно так же, как и Аккерману. Ривай счёл это забавным, но суть разговора перебивала все положительные эмоции. — Нет и ещё раз нет, — звякнув ключами от учительской и положив их на стол перед выходом, мужчина торопливо вышел, не дослушав о прибавке и какой-то там маломальской премии.       Оставшееся после занятий время, Аккерман надеялся провести в компании стопки тетрадей и чая, но никак не Смита, который просил вести ещё одни дополнительные занятия, но не для учеников, чей балл начинает падать, а для желающих. Словно у него своих забот не хватает.

***

      Энни сидела за партой, что-то малюя на большом белом листе, лежавшем перед ней. Гомон одноклассников, шум которых был слышен даже через наушники, мешал погрузиться в себя и нарисовать что-то стоящее. Иностранный язык в старших классах ведёт директор, поэтому Смит всегда опаздывал: куча бумажной работы, а тут ещё и конец года. Но вот, он, наконец, соизволил посетить их кабинет. — Прошу прощение за опоздание, — в спешке укладывая бумаги, произнёс директор. Блондинка обычно не обращала внимания на его оправдательные речи, но тут её слух уловил что-то об уроках истории. Верно! Смит говорил о дополнительных занятиях по истории, которые будет вести Л. Аккерман.       Нет, с этим предметом у девушки всё было хорошо. Интерес её лежал намного глубже. Творческая натура требовала пищи и не любила отлагательств. Как только директор сообщил, когда и где будут проходить занятия, Энни вновь потеряла к нему интерес. Теперь, все её мысли были заняты только тем, что у неё вновь появилась возможность приблизиться к своему источнику вдохновения. Устремив взгляд в окно, она, сама того не замечая, стала набрасывать до боли знакомый профиль.

***

      Леонхардт сидела в предвкушении, бросая взгляд на дверь и ожидая, когда же в неё войдёт преподаватель. Под книгой уже лежал подготовленный альбом. На краю стола томились аккуратно сложенные карандаши и несколько видов ластиков. Каждый карандаш был подточен до нужного состояния. Все они были разными: мягкие, твёрдые, острые и с закруглённым грифелем. Девушка была готова вложить в рисунок все свои умения. Сердечный ритм дал сбой, когда дверь распахнулась, и в неё вошёл он. Морщинка на переносице сейчас была заметнее, чем когда-либо, что говорило о том, что преподаватель недоволен своим присутствием здесь. Но, это было к лучшему. Именно его напускная чёрствость, недовольство и безразличие, отражавшиеся на его лице, манили девушку и заставляли рисовать.       Вечерами, когда за окном лил дождь, она садилась перед мольбертом и, закрыв глаза, старалась в деталях представить его лицо, что бы потом воспроизвести его на бумаге. В голове вспыхивали, как кадры фильма, тёмные волосы, аккуратный нос, тонкие губы. Он был другим, он отличался от всех, кого она встречала. Но девушке никак не удавалось собрать все кусочки пазла воедино. В мыслях всё было отрывками, и из-за этого, на холсте не удавалось передать уникальность его лица. Но теперь он стоял перед ней, и это был не урок, на котором приходилось отвлекаться на конспект и запоминание материала, здесь, она могла рисовать его. Мужчина прошёл по кабинету, и устало опустился на стул. Ученики напряглись, ожидая начала лекции. — Ну, что же, начнём, — твёрдо разнёсся по всей аудитории ледяной голос. Энни спешно вставила в одно ухо наушник и, взяв карандаш, провела первую линию. Удивительно, как Аккерман вдохновлял её. С первых минут девушка безошибочно наметила овал лица и теперь, поднимая взгляд, она видела собранным тот пазл, который не могла составить дома.       Вот, стал вырисовываться мрачный взгляд. Зрачки, пронизывающие до глубины души и оставляющие там тёмный след. Аккуратные изогнутые брови, придающие его образу больше снисходительности, Энни рисует с особой внимательностью. Выбирая карандаш другой твёрдости, она бросает мимолётный взгляд на учителя, за секунду запоминая изгиб его бровей, тут же переносит на бумагу. Тонкие, всегда плотно сжатые губы, которые, кажется, вот-вот слегка приоткроются и девушка снова услышит: "Молодец, Леонхардт, как всегда отлично. Но не задирай носа, от ошибок никто не застрахован». Он нехотя хвалит её, будто боится разбаловать или навредить, как ребёнка, которому родители покупают сладости, при этом переживая за его зубы. На бумаге наметились скулы, тонкий нос. Казалось, будто лучшие скульпторы работали над его лицом. Девушке хотелось запечатлеть именно тот момент, когда он, словно услышав шорох в пустой комнате, бросает сосредоточенный взгляд к его источнику. Снова сменив карандаш, Энни приступила к волосам. Тёмные, как сама ночь, пряди спадают на глаза, контрастируя с бледной, кажется, совершенно фарфоровой, кожей. Ровный пробор всегда идеален. Волосы на висках и затылке всегда одной длинны, добавляют что-то строгое ему.       Энни, вставив второй наушник, самозабвенно накладывает на рисунок тени, стараясь не упустить ни малейшей детали его лица. Музыка звучит в ушах, набирая темп. Вновь подняв голову, она видит, как Леви перемещается по аудитории. Он идёт, словно разрывая поток доносящейся из наушников музыки. Энни, задержав на нём взгляд, отчётливо видит, как мелодия касается его прекрасного лица и проплывает мимо. Она опустила взгляд на почти законченный рисунок и задумалась, какие бы тени отбросила на его лицо та или иная композиция. Новая волна вдохновения накрыла блондинку с головой, топя её в потоке идей и возможностей нарисовать портрет преподавателя.       Внезапно, к рисунку опустилась аккуратная рука с ластиком и стёрла морщинку на переносице. Леонхардт в спешке вырвала из ушей наушники и, повернувшись, уткнулась носом в грудь преподавателя, который стоял, наклонившись, за её спиной. Мужчина, молча отложив резинку, взял карандаш и нарисовал новый изгиб на собственном портрете. — Не плохо, Леонхардт, как всегда, — выпрямляясь, сказал он. — Больше практикуйтесь.       Оказалось, что аудитория давно пуста. Девушка, подняв голову, виновато смотрела на него. Ей было стыдно, что он застукал её за этим делом. Но, учитель больше не проронил ни слова. Забрав со стола журнал, он покинул кабинет, оставив художницу наедине с портретом и, доносящейся из наушников, мелодией Людовика Эйнауди.