Just call me master

Чимин энергично перебирает пальцами, ударяя по сенсорным кнопкам, и нажимает на значок отправки. Сообщение Тэхену с клятвенными заверениями, что все в порядке и нет никакой необходимости проявлять беспокойство, улетает к адресату, задорно подмигнув напоследок. Он убирает телефон в карман и, покрепче перехватив лямку вместительного рюкзака, забегает в светлое фойе. Сдержанно поприветствовав консьержа, проводившего его внимательным взглядом, Чимин заходит в лифт, стягивая капюшон с головы, и нажимает нужный этаж. Он наблюдает за меняющимися красными цифрами на электронном табло, попутно размышляя, что с недавнего времени всю его жизнь условно можно поделить на два знаковых промежутка: до появления в ней Юнги и с ним. Ему неловко это признавать, но общение с фотографом становится необходимой частью ежедневного круговорота. Он медленно, но верно меняет его, заостряя одни грани личности и стесывая острые углы на других. Мелкие неприятности, которые раньше привели бы Чимина в отчаяние, теперь кажутся лишенными какого бы то ни было смысла и больше не довлеют над ним. День его отныне окрашен в мягкие пастельные тона, он вновь учится видеть возвышенное в обыденном. Так, меря шагами тротуар, он наслаждается игрой света и тени на влажной серости асфальта, радуется цыплячьей желтизне такси, которые, истерично сигналя, проносятся мимо, обдавая выхлопными парами. Сознание Чимина отвергает все негативное, предпочитая концентрироваться на позитивных аспектах жизни. Каждый день он видит новый фильм, детально проработанный и понятный или с едва намеченным сюжетом и открытым финалом. Ночи же, выкраденные у действительности, отличаются большей пикантностью. Острые, как перец чили, они обжигают гортань, мятной свежестью омывают голосовые связки, медовой сладостью оседают на языке. Чимин с удивлением замечает, что каждое утро и вечер, глядя на себя в зеркало, он уже не отводит неловко взгляд, а откровенно любуется, чувствуя небывалую уверенность. Окончив школу и освободившись от стандартного набора комплексов подросткового возраста, он внимательно изучил свое тело и пришёл к выводу, что оно вполне соответствует установленным стандартам красоты. Легкая кривизна переднего зуба, припухлые веки, которые с утра увеличиваются в два раза, из-за чего глаза практически исчезают с лица, невысокий рост и детские руки перестают быть проблемой вселенских масштабов. Порой, когда он, поддаваясь унылым мыслям, начинал критиковать себя за то или иное несовершенство во внешности, внутренний голос упорно нашептывал, что любой недостаток искупается каким-нибудь достоинством, и так Чимин приходил к относительной гармонии — состоянию компромиссного равновесия. Однако с недавних пор все разительным образом изменилось и в то же время осталось прежним. Створки лифта распахиваются, и Чимин спешит к светло-коричневой двери, томясь предвкушением встречи. Приятная гладкость кремовой кнопки под пальцем и ненавязчивый перезвон — все, что он способен сейчас воспринимать, нервно отсчитывая про себя секунду за секундой. Вскоре раздается щелчок замка, и в образовавшемся проеме возникает фигура Юнги. На нем черный шелковый халат, собравшийся мягкими складками на затянутой поясом талии. Чимин не замечает, как с губ срывается тихий вздох, пока взгляд жадно ощупывает стройный силуэт. От всего его облика веет такой откровенно вызывающей сексуальностью, что Юнги больше напоминает актера эротического кино, наводящего красоту в перерыве между дублями. Чимин ждет, когда раздастся крикливый голос режиссера, призывающий вернуться на съемочную площадку. — Я польщен. А теперь, может, уже зайдешь? Холодно. Все еще немного оглушенный, он переступает через порог, плотно закрывая за собой дверь, и на негнущихся ногах движется по следам Юнги, который обнаруживается в гостиной. Чимин быстро оценивает окружающую обстановку, отмечая расположенный напротив дивана стул и прихваченный накануне из общежития рабочий инвентарь. Кожаный пенал с грифельными карандашами, большая планшетка и папка с плотными листами — все бережно сложено на предусмотрительно отодвинутом столике. — Ты ведь не забыл наш вчерашний разговор? — дождавшись утвердительного кивка, Юнги довольно улыбается. — Отлично. У меня появилась замечательная идея. Подойди. Он сидит в углу на диване, лениво лаская пальцами левой руки кожаную обивку, а другой поигрывает бокалом с шотландским виски, его любимый. Кубики льда мерно покачиваются в жидкости цвета расплавленного янтаря — с каждым шагом Чимин видит их все отчетливее. — Ближе. Он останавливается, когда колени упираются в мягкую подкладку, прямо между расставленных ног Юнги. Смотреть на него с такого ракурса очень непривычно, но, черт возьми, как же волнующе. — «Я весь ваш»… Помнишь эти слова? — Да, господин. — Хорошо. Чимин вздрагивает, почувствовав прикосновение к внутренней стороне бедра. Дрожь усиливается, когда ловкие пальцы щелкают бляшкой ремня и, расстегнув металлическую пуговицу, дергают змейку вниз. — Приспусти белье. У меня есть небольшой подарок для тебя. Чимин делает, как ему велено, попутно наблюдая за действиями Юнги. Откинув голову назад, чтобы видеть его лицо, мужчина отставляет стакан и вытаскивает из-за спины черный бумажный пакет. Взгляд упирается в позолоченный символ по центру, который ему частенько доводилось встречать в студии на коробках с рекламируемой продукцией. — Закрой глаза. Чимин послушно прикрывает веки, и это, очевидно, служит сигналом для Юнги. Сначала он слышит шорох вощеной упаковки, а затем легкое позвякивание металла. Когда же теплые руки накрывают бедра, принимаясь что-то на них застегивать, Чимин перестает различать какие бы то ни было звуки из-за усилившегося гула в ушах. С того момента, как Юнги впервые дотронулся до него, дыхание стало неровным: каждое новое касание будто перекрывает подачу кислорода, в перерывах между ними Чимин жадно ловит ртом воздух, начиная дышать все чаще. Член наливается кровью, требуя к себе внимания, и он уже готов позорно заскулить, прося сделать хоть что-нибудь, пока не чувствует сжатие. Странное ощущение: определенно вызывающее дискомфорт, однако не причиняющее боли, хоть эрекция и ослабла. — Ну вот, теперь можешь посмотреть. Чимин медленно открывает глаза, жмурясь от света, и, проморгавшись, опускает взгляд, не совсем понимая, что видит. — Генитальный бондаж, — поясняет Юнги, хитро улыбаясь. — Мне нравится его использовать во время Игры. На днях с ним будет работать Лу. — Зачем он нужен? — О, думаю, ты оценишь. Юнги выдерживает театральную паузу и, вскинув руку, проходится указательным пальцем по всей длине члена, едва проглядывающегося под тонким слоем черной кожи, усыпанной серебристыми застежками. В паху вновь закручивается спираль возбуждения, но на этот раз все ощущается иначе: узкий чехол сдавливает налитую плоть, а тянущиеся от него тонкие ремешки, которыми перетянута мошонка, увеличивают давление, препятствуя получению столь желанной сейчас разрядки. Что ж, теперь все ясно. И Юнги только подкрепляет догадку, откровенно забавляясь реакцией Чимина. — Эта чудесная вещица поможет тебе сконцентрироваться на предстоящей работе. Он резко поднимается на ноги, оказываясь так близко, что юноша видит в черных зрачках два миниатюрных отражения своего лица. — Мы же не хотим, чтобы неподобающие мысли помешали тебе осуществить задуманное? Широкая ладонь мягко опускается на затылок, зарываясь в волосы и, усилив хватку, оттягивает голову назад. Кожа на шее натягивается, обрисовывая сухожилия. Чимин блаженно выдыхает, когда чувствует нежный поцелуй в чувствительную зону под подбородком. — Я надеюсь на тебя, малыш. Есть нечто волнующее в том, как Юнги держится, в его напускной отстраненности, словно они находятся на светском рауте и ведут беседу о погоде. — Ты сегодня такой тихий… Открой рот. Чимин как-то задушено всхлипывает, теряясь в калейдоскопе чувств и эмоций, которые раз за разом обрушиваются на него подобно штормовой волне. Внезапно он представляет себя привязанным к литым спинкам кровати, полностью обездвиженным и подвластным, или прикованным цепью к резным ножкам тяжелого рабочего стола в то время, как Юнги сидит рядом, деловито перебирая какие-то документы. Над верхней губой выступают капельки пота, глаза закатываются, рот приоткрывается. Да, обнаженный, связанный, исполосованный ремнем, стеком или плеткой, доведенный до состояния, близкого к помешательству, когда в голове бьется лишь одна-единственная мысль, дикое желание, необузданная потребность отдаться во власть другому человеку. Чимин напрягается, пытаясь усмирить рвущееся из груди сердце. Словно прочитав его мысли, Юнги отстраняется, на какое-то время пропадая из поля зрения, прежде чем возникнуть вновь, с заново наполненным бокалом. Большой палец скользит по хрустальному ободку, затем проскальзывает внутрь. Виски, медово-золотистый, похожий на плавленую медь, попав на кожу, меняет цвет, становясь бледно-карамельным, почти прозрачным. Дразня, он смачивает им губы Чимина, очерчивает их контур, оставляя за собой след из мелких жгуче-горьких капелек. Его палец движется невыразимо медленно, и под гипнотическим действием этих размеренных прикосновений мышцы рта постепенно расслабляются, начиная едва заметно дрожать, как в лихорадке. Юнги меняет траекторию движения и, проникнув внутрь, ведет им слева направо по верхним зубам, а затем справа налево по нижним. На этот раз букет напитка чувствуется острее, попав непосредственно на вкусовые рецепторы, распадается на отдельные составляющие, обжигая своей терпкостью. Наконец, палец прекращает свое путешествие и останавливается на языке, несильно, но вполне ощутимо на него надавливая. Чимин сразу понимает намек и, сомкнув губы, втягивает его глубже, облизывая чуть солоноватую кожу. Было в этом что-то порочное, некое таинство греха, от которого в животе завязывается тугой узел, и волна жара омывает бедра, заставляя трепетать от всевозрастающего напряжение между ног. — Ну что, начнем? — бархатный голос, лишившись привычной мелодичности, падает до чувственной хрипотцы, которая царапает кожу, заставляя покрываться мурашками. Юнги отступает назад, взявшись за пояс на халате, медленно распускает узел и ведет плечами, позволяя шелку сползти вниз. — Юность так привлекательна и горяча, — лениво потянувшись, выдыхает он, после чего грациозно опускается на диван, растекаясь по всей его поверхности. — Будет забавно. Чимин наблюдает за его действиями, абсолютно не дыша, жадно поедая взглядом перекатывающиеся под тонкой кожей мышцы. Он совершенно открыт перед ним, такой сильный и одновременно хрупкий, дерзкий в своей наготе… Настоящее воплощение слова «соблазн». Чимин ощущает новую волну возбуждения, однако на этот раз она приносит с собой боль, резкий отрезвляющий прострел — не критично и вполне терпимо, но все же малоприятно. Предстоящие несколько часов грозят вылиться в сущую пытку. Горестно вздохнув, он берется за планшетку, закрепляет на ней один из светло-бежевых листов и, поморщившись, садится на стул. Юнги усмехается, устраиваясь удобнее, и закидывает правую руку за голову. Чимин принимается за работу. Легкие штрихи накладываются друг на друга, ползут и переплетаются, сливаясь в непрекращающемся танце с острым кончиком грифеля. С каждым шагом минутной стрелки по круглому циферблату напольных часов все отчетливее проступают черты надменного лица, плавный изгиб шеи, жилистые руки с прослеживаемыми линиями вен, крепкий живот и точеные ноги. Как Юнги и обещал, тугой бондаж не позволяет забыть о себе ни на секунду. Оглаживая взглядом лежащее перед глазами поджарое тело, Чимин то и дело невольно вспоминает ощущение жестких рук, впивающихся в ягодицы, удовольствие, которое они дарили. Но насладиться этими мыслями он не успевает: неприятное покалывание в паху быстро приводит в чувство, и Чимин, закусив губу, с ожесточением вдавливает карандаш в бумагу. Юнги совершенно не облегчает задачу, весьма умело его провоцируя: опускает руку и начинает легонько поглаживать грудь, порхая пальцами вокруг отвердевших сосков, медленно сползает к животу, очерчивая напряженные мышцы пресса. — Как успехи? Чимин бросает на него испепеляющий взгляд исподлобья, кипя от негодования. Нервы потихоньку начинают сдавать, раздраженные отсутствием возможности получить желаемое облегчение. — Все в порядке. — Ты уже перешел к самой интересной части? Чимин чудом удерживается от жалобного стона. Все это время он старательно избегал смотреть в область паха, кружа вокруг опасной зоны, но не заступая за мысленно проведенные границы. — Нет, я… был занят прорисовкой рук. — Хорошо, значит, я успею подготовиться. Что из себя представляет упомянутая подготовка, Чимин понимает довольно быстро и ненадолго зажмуривается, крепко стискивая челюсти. — Чимин, я разве разрешал тебе закрывать глаза? Властные нотки впиваются в мозг, подобно выпущенной из снаряда шрапнели. Чимин нехотя разлепляет веки и смотрит на Юнги. — Молодец. Продолжай. Сжимая дрожащими пальцами карандаш, он с придыханием следит, как ладонь перемещается ниже и Юнги принимается ласкать себя. Самозабвенно. Исступленно. До чертиков красиво. Чимин им откровенно любуется, стремясь запечатлеть в памяти каждый миг. Когда с чужих губ срывается слабый стон, он весь превращается в оголенный нерв. Ему больно, душно и очень горячо. — Ты отвлекся, а я сказал тебе продолжать. Ты же хочешь закончить рисунок? — Юнги говорит с придыханием, бросая на него короткий взгляд из-под густых ресниц. Чимин, словно пребывая в трансе, выталкивает из себя задушенное «простите, господин» и снова начинает водить грифелем по листу, добавляя новые детали. Возбужденный и дрожащий Юнги выглядит преступно эстетично. Чимин готов иконизировать его образ и поклоняться как личной святыне. Рука продолжает размеренно скользить вверх-вниз, пальцы оглаживают блестящую от естественной смазки головку, и Юнги вновь тягуче стонет. У Чимина звон в ушах и болезненная сухость во рту. Карандаш уже не бегает — летает по бумаге, оставляя темный грифельный след. Он хочет отбросить планшетку в дальний конец комнаты и сорвать с себя бондаж, по ощущениям очень схожий с «испанским сапожком», который любила применять святая инквизиция во время пыток. Но Чимин стоически держится, скрупулезно вырисовывая вздутую вену на воинственно стоящем члене. Волнующая неизвестность того, что еще может сделать с ним Юнги, слишком притягательна, чтобы ей сопротивляться. Чимин хороший мальчик, он умеет быть покорным. И возможно — всего лишь возможно — Юнги наградит его за проявленный акт послушания.