Just call me master

Это оказывается сложнее, чем ему казалось поначалу. Время будто застыло, и они вместе с ним, увязнув подобно мошке в клейкой капле янтаря. Чимина бьет мелкая дрожь: смотреть на Юнги становится почти физически больно. Размеренные движения бледной руки вводят в состояние транса, и Чимин бездумно, полагаясь на мышечную память, водит грифелем по смятой по краям бумаге. — Ты не сосредоточен, — Юнги цокает языком, укоризненно щурясь. — Так не пойдет. Чимин успевает забыть, какими холодными могут быть глаза напротив, когда их обладатель бывает чем-то недоволен. Но ему услужливо об этом напоминают: один беглый равнодушный взгляд, и он уже чувствует прилив нервного возбуждения и азарта. Свободная рука Юнги сжимается в кулак. Чимин готов поклясться, что чувствует собственническую хватку на своем затылке, и на миг смыкает веки, ослепленный вспышкой желания, настолько острой и яркой, что по сравнению с ней все краски окружающего мира разом блекнут, оставляя после себя лишь промозглую серость. — П-простите… Юнги вскидывает бровь, ненадолго замирая. — Господин, — поспешно добавляет Чимин, — простите, господин. Удовлетворенно кивнув, Юнги возобновляет неторопливую ласку и откидывает голову назад, выставляя на обозрение изящный изгиб тонкой шеи. Господь всемогущий, его терпение на исходе. Чимин с каким-то отстраненным любопытством думает, что подошел к опасной черте, где стирается грань между его гордостью и потребностью удариться в мольбы. Все мысли крутятся вокруг стремления упасть на колени перед этим властным мужчиной, ощутить кожей жесткую деревянную поверхность и ноющую боль, стекающую от связанных запястий к плечам. Чимин позволяет своим фантазиям закружить его в вихре сладостной дремы, представляя, как смотрел бы на Юнги, скользя пристыженным взглядом по стройному телу вверх, к украшенному ироничной усмешкой лицу. Это невыносимо. Чимин издает задушенный стон, сжимая пальцами грифель с такой силой, что тот ломается пополам. Юнги коротко смеется, но быстро берет себя в руки, возвращая маску холодной отстраненности. — Господин… пожалуйста… Чимин загнанно дышит, наблюдая, как широкая ладонь скользит по сочащемуся смазкой члену, неторопливо и небрежно, словно у Юнги полно времени, да и вообще его не особенно интересует происходящее. Ему не раз доводилось видеть такую же напряженную сосредоточенность в студии, когда мужчина полностью погружался в работу, сливаясь с камерой. — Я позволю вам делать со мной все что угодно, — в его голосе звучит отчаяние, какого он еще никогда не испытывал. Кажется, это продолжается вечно: каждый раз, когда Юнги опускает руку, сердце Чимина замирает в груди, и он чувствует, как над верхней губой выступает пот. — Позволишь? Ты позволишь мне? — Юнги язвительно фыркает, его тело, словно натянутая струна, едва заметно дрожит. — По-моему, я недостаточно ясно донес до тебя определение слова «подчинение». Но ничего, я исправлю эту оплошность. Он говорит короткими, отрывистыми фразами, словно заколачивая гвозди в крышку гроба. — Урок первый: каждое действие имеет последствия. Урок второй: ожидание — неотъемлемая часть того, что ты так жаждешь получить. Им не следует пренебрегать, более того пытаться избежать. Урок третий: я и только я определяю предел твоих возможностей. Чимин против воли всхлипывает: оказывается, хлесткие слова Юнги, произнесенные безапелляционным тоном, лишенным каких бы то ни было эмоций, выносить сложнее, чем жалящие шлепки тяжелой ладони. — Простите, господин… прошу… я хочу… Чимина трясет, он на грани слез. — Вижу. Голос Юнги смягчается, становясь тем оплотом надежности, в котором юноша так сейчас нуждается. Невысказанное обещание и облегчение, что оно за собой несет, разливаются в животе чем-то жарким и тягучим. Чимин так благодарен этому человеку, который ни на секунду не теряет контроль над ситуацией, который знает, что делать, и самое важное — понимает его чувства. — Тогда почему.? — Мне нравится… — перебивает Юнги с придыханием, он часто дышит, а глаза заволакивает томной пеленой, — определенная доля предвкушения. Нравится, что именно я решаю, когда все это закончится, ты же такой роскоши лишен. Одна из основ отношений между домом и его сабом — то, что кончишь ты или нет, всегда будет зависеть от меня. — Всегда? Последняя фраза немного отрезвляет, и Чимин хмурит брови, недовольный таким раскладом. — Глупый ребенок. Бросился в омут с головой, не умея толком плавать. Юнги издает смешок, который следом тонет в протяжном стоне. От этого звука короткие волоски на затылке Чимина становятся дыбом. — Я знаю, ты не дашь мне утонуть. Сорвавшиеся с пересохших губ слова — не более, чем вкрадчивый шепот, ласковое увещевание, но Юнги их ловит. Юноша замечает это по удивленно распахнутым глазам, а в следующее мгновение напряженная спина выгибается идеальной дугой. Чимин очарован, полностью повержен — вот он, момент откровения, вырванный у вечности. Плавные линии поджарых мускулов, молочная белизна кожи, усыпанная бисеринками пота, раскрытый в беззвучном крике рот… Еще никогда Юнги не был столь прекрасен. Струящийся из напольной лампы свет сглаживает острые углы, окутывая его золотисто-оранжевым маревом, словно невесомая газовая дымка — та же теплая палитра, как на картинах Рохаса*. — Чимин… Хриплый голос Юнги щекочет слух, пуская новую волну сладкой дрожи. Чимин неосознанно стискивает бедра — пульсирующая боль, которую он при этом испытывает, разгоняет туман в мыслях, возвращая с небес на землю. — Подойди. Чимин боязливо поднимается, чувствуя странную слабость в ногах, и осторожно подходит к дивану. Опускаться на колени перед Юнги постепенно становится привычным делом, и в этот раз, не долго думая, он склоняет голову, смиренно устремив глаза в пол и скрестив руки за спиной. — Посмотри на меня. Сделав глубокий вдох, Чимин отрывает взгляд от полированного дерева, чтобы в следующий миг быть пойманным в плен смоляной черноты зрачка. Юнги смотрит изучающе, будто разглядывает экспонат в музее, и с каждой пройденной секундой его взор тяжелеет, фантомным грузом оседая на плечах. — Будь хорошим мальчиком и приведи меня в порядок. Чимин не сразу вникает в суть отданного распоряжения, но когда осознание снисходит на него, то вспыхивает до самых корней. Тем не менее желание быть хорошим для Юнги пересиливает смущение, и, коротко выдохнув, он подается вперед, очерчивая языком напряженные мышцы пресса и попутно собирая белесые лужицы пролитого семени. — Довольно. Прохладная ладонь, скользнув по щеке, обхватывает подбородок, вынуждая поднять голову. — Ты молодец, малыш. Такой послушный мальчик. Чимин прикрывает веки и жалобно стонет, конвульсивно дергая бедрами. Юнги довольно улыбается, видя подобную реакцию на свои слова. — Послушание надо поощрять. Чимин напрягается всем телом, когда горячее дыхание опаляет чувствительную кожу под ухом. Чего он никак не ожидал — так это мягкого, почти невесомого прикосновения сухих губ в шею, туда, где она переходила в плечо. Поцелуй был коротким. Чимин не успевает им насладиться: острые зубы пронзают плоть, заставляя прогнуться в пояснице. Одновременно с этим чужая рука юрко забирается под футболку, по-хозяйски сминая грудь, пощипывает и щекочет костяшками пальцев, оставляя след из мурашек. Вскоре им на смену приходят ногти, иногда царапая до боли, но тут же, будто извиняясь за несдержанную ласку, нежно оглаживают подушечками пальцев. — Не открывай глаза. Чимин отчаянно кивает головой, как китайский болванчик, но, спохватившись, с готовностью выдает: — Да, господин. Ему помогают раздеться. Юноша монотонно выполняет попеременно поступающие указания, трепеща от предвкушения. Шорох вощеной бумаги рождает любопытство, но Чимин и бровью не ведет, послушно держа глаза закрытыми. Когда один из его сосков оттягивают, а потом что-то холодное впивается в кожу, он удивленно охает и от неожиданности едва не нарушает приказ, однако вовремя опомнившись, лишь крепче стискивает веки. Неизвестное нечто обхватывает и второй сосок. — Прекрасно. Только посмотри на себя. Чимин нерешительно приоткрывает один глаз — замечания не следует, поэтому, воодушевившись, он спешит исполнить наказ и опускает взгляд вниз, с интересом рассматривая два металлических зажима, и свисающую между ними тонкую цепочку. — Нравится? — Очень. Спасибо, господин. Над ухом раздается тихий свист, с каким воздух проникает в легкие. — Черт возьми, Чимин, ты… Юноша поднимает глаза, встречаясь с горящим взглядом мужчины. Юнги осекается. Странное выражение, природу которого Чимин не может разгадать, исчезает слишком быстро, и вот перед ним вновь надменно-безучастное лицо. — Правильно. Не забывай выражать благодарность всему, чем я решу тебя одарить: будь то боль, удовольствие или и то, и другое. Поднявшись на ноги, Юнги медленно обходит его по кругу, совершенно не стесняясь своей наготы. Оказавшись вне поля видимости, он любуется игрой мускулов на скованной напряжением спине, представляя, как бы она смотрелась, лоснящаяся от пота, украшенная ярко-алыми бороздами от стека… Вскинув руку, мужчина проводит кончиками пальцев по задней стороне бедра юноши, а другой зарывается в темные пряди, оттягивая голову назад. Поддавшись порыву, Юнги двигает запястьем и, уже не сдерживаясь, впивается в сочные губы, которые не давали ему покоя уже долгое время. Игриво прикусывает нижнюю, прежде чем ворваться внутрь, старательно исследуя важные недра, очерчивает зубы, кромку нёба, сплетаясь с чужим языком в страстном танце. Сладкий стон, который издает Чимин, становится приятной наградой. — Не будь жадным. Чеканит Юнги, замечая, как юноша тянется к нему за вторым поцелуем. Ослабив хватку, он отстраняется, и Чимин сокрушенно всхлипывает. Не давая ему время опомниться, Юнги прижимает два пальца к блестящим от слюны губам. — Оближи, — тоном, не допускающим возражений, произносит он. — Сделай их влажными. Думать становится совсем тяжело. Чимин концентрирует внимание на голосе Юнги, послушно приоткрывая рот и с готовностью вбирая в себя два длинных пальца. Язык жадно скользит по солоноватой коже, тщательно смачивая вязкой слюной, так что вскоре она начинает стекать по подбородку. В какой-то момент в нем просыпается желание прикусить узкие фаланги — несильно, дразня — но Чимин не уверен, как на это отреагирует Юнги. В случае с ним проявленная инициатива вполне может быть наказуема. От данной мысли в низу живота болезненно тянет. Хотя то, что происходит сейчас, тоже до невозможности приятно: Чимин так счастлив, что Юнги наконец прикасается к нему, поэтому совершенно неважно, что последует за этим. Он лишь надеется: его старания не останутся незамеченными, и подобная демонстрация умений подтолкнет мужчину к более интересным мыслям. — Умница. Напоследок протолкнув пальцы глубже, почти касаясь задней стенки горла, тем самым вызвав небольшой рвотный рефлекс (благо Чимин быстро овладел собой), Юнги отводит руку. — Если я пожелаю обездвижить тебя одним лишь словом, ты послушаешься? Дыхание стало неровным, сердце громко заколотилось. Чимин нервно облизывает опухшие губы, встречая пристальный взгляд карих глаз. — Я постараюсь, господин. — Хорошо, тогда замри. Юноша послушно затихает, выпрямляясь по струнке, исполненный решимости сделать все, что в его силах. Юнги избегает касается его ниже впадинки пупка, рисуя пальцами невидимые узоры по спине, прессу, груди, временами оттягивая цепочку, отчего соски сладко ноют. Все еще скованный ремешками член, потемнев от притока крови, обильно сочится смазкой, показывая, как близок Чимин к тому, чтобы кончить, но Юнги умышленно обходит его стороной. Когда шершавая ладонь сползает на бедро, сминая мясистую плоть, юноша глухо стонет. — Такой отзывчивый… В другой ситуации я бы приказал тебе молчать, чтобы в полной мере насладиться твоим отчаянием, но мне слишком нравятся звуки, которые ты издаешь, — Юнги выделяет каждое слово, а в завершение мягко прикусывает мочку уха. Чимин блаженно прикрывает глаза, чувствуя, как влажные пальцы, скользнув между ягодиц, неторопливо оглаживают сжатое колечко мышц. — Ты хорошо справляешься. Прилив облегчения и гордости, которую приносят собой сказанные слова, выбивают дух из легких. Плечи рефлекторно расслабляются, лишаясь былой скованности, ослабленные колени расползаются в стороны, предоставляя больше места ищущей руке. — Тебе приятно, когда я трогаю тебя здесь? Покажи мне насколько сильно. Получив разрешение, Чимин не теряет время даром: выгибает спину, подставляясь под ласкающую его ладонь. Палец, который только недавно скользил вдоль ложбинки, застывает. Чимин капризно хнычет, толкаясь назад, пытаясь усилить давление. — Не впечатляет. Я начинаю думать, что ты не особо заинтересован в нашей маленькой игре. Не забывай, ты делаешь это, чтобы доставить удовольствие мне. — Нет! Я… пожалуйста… я буду хорошим… Чимин двигает бедрами, чувствуя как от резких, порывистых движений мышцы сводит судорогой. Но когда мозолистый палец медленно входит внутрь, вызывая легкое жжение, он впадает в состояние, близкое к эйфории. — Вот так, не останавливайся. Юнги проникает глубже, с каждым разом продвигаясь всё дальше и дальше. Чимин настолько возбужден, что едва может дышать. С губ срываются рваные хрипы и какие-то задушенные, нечленораздельные стенания. — Слушай внимательно, малыш. Ты порадовал меня сегодня, поэтому я предлагаю тебе выбор: ты можешь кончить так, — делая акцент на сказанном, Юнги меняет темп, двигая рукой более интенсивно, резкими толчками вбиваясь внутрь, — или я могу тебя отшлёпать. Десять ударов. В этот раз считать будешь сам. Если кончишь раньше, я конечно, отнесусь с пониманием. Но потом все равно накажу за несдержанность. Чимин нервно ерзает, оценивая варианты. Мысли о возможной разрядке заставляют тело звенеть. Он чувствует себя таким хрупким, что одно неосторожное движение, и он разлетится на сотни мелких осколков. Кажется, что он пребывает в таком состоянии уже несколько недель. Пальцы Юнги приносят несказанное удовольствие, однако мысли о крепкой ладони, размеренных ударах, от которых по заднице расползаются волны нестерпимого жара… — Мое терпение не безгранично, малыш. Выбирай. — Второе. — Не уверен, что понял тебя. Чимин делает глубокий вдох, насыщая легкие кислородом, будто перед прыжком в неизвестность. — Я хочу, чтобы вы меня отшлепали… Пожалуйста. На этот раз ему удается не покраснеть. Не нашлось места и чувству стыда, которое безликой тенью следовало за ним попятам. Чимин настолько возбужден, что малейшее прикосновение, даже крупица внимания, уделенная ему Юнги, сводят с ума. Он помнит, что это больно, унизительно, но вместе с тем Чимин всем естеством тянется к этим ощущениям, жаждет их, наслаждается каждым ударом. Белое на красном. Юнги не дает ему время опомниться: стоит пальцам покинуть разморенное ласками тело, как правую ягодицу обжигает огнем. С искусанных губ срывается хриплое «один». Чимин приподнимает бедра, готовясь к новой атаке, и разве что не мурлычет, когда по комнате проносится звонкое эхо второго шлепка. — Два… Юнги не пытается смягчить удары, действует уверенно и со вкусом, окрашивая алым каждый сантиметр кожи, пока та не начинает полыхать. Нервные окончания становятся чересчур чувствительными. Но Чимин этому рад. Впервые он чувствует боль, порожденную не обидой или гневом. Она сладка, так как является его собственным выбором, потому и желанна. — Сколько? Ему требуется несколько долгих секунд, чтобы осмыслить вопрос и сообразить, что ответить. В какой-то момент мозг будто отключился. Чимин чувствует себя надломленным — как физически, так и эмоционально. — Пять? — Правильно. Продолжай. Властный тон Юнги сродни удару под дых. Это настоящая пытка. Чимин не знает, как долго сможет сдерживаться. На шестом шлепке разгоряченная ладонь ныряет между ног, мимоходом огладив тазовые косточки, и юркие пальцы тут же вступают в схватку с кожаными завязками. Когда член оказывается на свободе Чимин одновременно счастлив и в ужасе. Он хочет быть хорошим, хочет увидеть гордость в чужих глазах, хочет заслуженной похвалы и обожания. Словно прочитав его мысли, Юнги тихо, но убежденно говорит: — Ты сможешь, малыш. Шлепок. — Семь… Хоть и с трудом, но Чимин продолжает считать удары. На глазах выступают слезы. — Как-нибудь я сниму все, что я делаю с тобой. Покажу, как ты красив, когда стоишь передо мной на коленях, дрожа, как течная сука. Шлепок. — Восемь! Чимин задыхается, пот заливает лицо, а в голове стоит густая пелена тумана. Думать, дышать, двигаться — все становится слишком сложным. — Ты представить себе не можешь все те вещи, что я хочу с тобой сделать. Шлепок. — Д-девять! Горло саднит от криков и всхлипов. В воздухе разлит тяжелый запах мускуса — он забивается в ноздри, оседает на языке, дурманит. — Ты готов, малыш? — голос Юнги звучит как далекое эхо. — Кончай. Сейчас. Чимин успевает выкрикнуть «десять», когда боль от последнего удара смывает волна удовольствия. Затем все тонет в темноте.