Мой господин

Юноша следил за спектаклем, он осторожно сжимал руку графа от волнения. На сцене рассказывалась история о том, как дворянин полюбил простую девушку, и как всеми силами все хотели помешать их любви. Дэвид, замерев от восторга, следил за происходящим. Ему казалось ужасной несправедливостью, что все хотят помешать их чистой любви, которая не опорочена никакой выгодой. Эти два человека любили друг друга, хоть и все были против них. Юноша сопереживал героине, которой пришлось писать мнимое письмо другому, признаваясь ему в любви, лишь бы освободить своего отца из тюрьмы. Он с ужасом смотрел на то, как ее возлюбленный подливает ей яду в бокал, дабы наказать неверную. Он с жалостью наблюдал за Луизой, которой была уготовлена столь тяжелая судьба. Дэвид сопереживал ней, как будто понимал ее. Возможно, если бы юноше довелось стать актером, он бы смог сыграть одну из подобных ролей. Роль человека с несчастной любовью, которую он нес бы всю свою жизнь. Казалось, ему были знакомы чувства, что переживала героиня, которая был влюблена в дворянина, собственно, из-за чего они и не могли быть вместе. Дэвид тяжело вздыхал, смотря, как развиваются события. Весь спектакль граф наблюдал за юношей больше, чем за происходящем на сцене. Ему был интересен спектакль эмоций на лике юноши. Лицо его спутника всегда менялось в зависимости от происходящего в пьесе, казалось, что юноша сам проживал жизнь вместе с героями, которые рассказывали свою историю. Казалось, на лице юноше выражалось гораздо больше эмоций, чем показывали сам актеры. Он скорбел, когда на возлюбленных обрушивались новые несчастья, которые они со стойкостью переживали. Он хотел бы предупредить их о том, что затевают отец Фердинанда и Врум. Мастейн чувствовал, как волнительно сжимается рука юноши на его ладони, отчего он более не мог смотреть на сцену. Его единственным актером стал Дэвид, который сам рассказывал историю. Граф всматривался в лицо юноши, понимая, что вот человек, который должен был играть в этой истории, он бы смог рассказать ее намного лучше, чем все актеры, которые были в данную минуту на сцене. Даже просто читая пьесу, он мог бы изобразить всех, заставив слушателя поверить ему. Он бы с легкость передал бы характер каждого героя просто своим голосом, который мог так сильно меняться от одного лишь состояния юноши. Его лицо, оно выражало столько чувств, что казалось, Дэвид в состоянии заплакать от увиденного. И вот, последняя сцена, полиция врывается в дом музыканта, Врума арестовывают, а молодой Фердинанд умирает, прощая своего отца за все. Темнота; занавес; зал взрывался аплодисментами. Юноша вскочил с места, хлопая в ладоши. Казалось, что слуга никогда не видел ничего прекраснее из того, что могли сотворить люди. По его щеке стекала слеза, прозрачная, она оставляла за собой влажную дорожку. Граф, сняв перчатки, тоже наградил актеров своими аплодисментами. Он негромко хлопал в ладони, смотря на юношу, который выказывал свой непередаваемый восторг. Покрытые румянцем щеки горели, чуть блестя от слез. Мастейн никогда не видел ничего прекраснее, юноша был столь невинен, что казалось, он просто был создан показывать людям свою красоту, а не прожигать дни в обществе графа, который оставался все время в своем доме. Это было бы эгоистично держать юношу и не показывать его остальным. Мастейн помнил, что Дэвид не был из этой страны, он прекрасно говорил на французском, но юноша не говорил, что он из Европы. Он всегда старался как можно меньше рассказывать о своем прошлом. Но было очевидно, что это его родной язык, он на нем не говорил, а пел. Все эти звуки, которые лились из уст юноши, казались графу птичьим пением. Он тихо мог щебетать на нем, напевая песни. Он казался Мастейну маленькой пташкой, которую он запер в клетке своего дома. Сейчас граф смотрел на него, понимая, что он просто обязан показать его миру. Молодой человек видел, как блестят глаза Дэвида, который с восторгом смотрел на актеров на сцене, они тоже упивались атмосферой своей работы. Слышать аплодисменты было для них словно наркотиком, они жили ими, чувствуя, что нужны людям. Каждый вечер, они могли услышать слово «браво!», которое давало им смысл жизни. Все уже стали расходиться, но Дэвид все еще стоял на своем месте, чуть облокачиваясь о перила небольшого балкона. Мастейн не хотел его спешить, оттого и молчал. Он перевел взгляд в королевскую ложу, видя, что из нее удаляется принц в окружении Джеймса, которого он теперь всегда держал при себе. Конечно, он просто для отговорки взял его в художники, ведь было очевидно, что никто с собой художников не берет. Сердце графа сжалось. Он вспомнил, что ему говорил директор, который ненароком передал ему, что возможен заговор против юного наследника. Но Мастейн старался отогнать тревожные мысли, понимая, что король не столь жесток, чтобы убивать своего единственного сына. Тем более не факт, что новый наследник будет лучше. И вот, положив руку на сильное плечо своего спутника, принц покинул свою ложу. Зал опустел, остался лишь Дэвид, который затаив дыханье, смотрел на сцену. Граф понимал, что пора удаляться, но смотреть на утонченное лицо Дэвида было лучшим, что мог сейчас увидеть молодой человек. Мастейн спокойно продолжал сидеть на своем месте, смотря на юношу. Тихо выдохнув, рыжеволосый граф натянул на руки белые перчатки. Он смотрел на Дэвида, который так и стоял на месте. Мокрые дорожки слез уже высохли, отчего глаза были чистыми и ясными. Юноша сложил руки на груди, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Он опустил голову, прикрыв глаза. На его плечо опустилась сильная рука графа, которая его сжала. Дэвид вскинул голову, тут же встречаясь с глазами Мастейна, который был совершенно спокоен. Его темно-карие глаза излучались умиротворение, успокаивая юношу. И тут же до виска слуги дотронулись теплые губы хозяина, который тихо зашептал: - Я напишу для тебя самую прекрасную пьесу. Юноша замер, он знал, что Мастейн зарекался, что никогда более не будет писать ничего. Только для себя, и то не больше, чем просто стихи. Юноша знал, что граф никогда не отрекается от своих слов, поэтому слышать такое, было весьма странным. Дэвид и подумать не мог, что его хозяин будет что-то писать, а уж тем более для него. Рука осторожно прошлась по его скуле, мягкая кожа перчаток остановилась на его подбородке, отчего юноша поднял голову. И тут же его губы накрылись губами Мастейна, который осторожно его целовал, прижимая его спиной к себе. Граф вдыхал его сладкий запах, чем-то напоминавший цветочный. И сам юноша напоминал маленький хрупкий цветок, который можно растоптать. Нежный, невинный, он был иконой непорочности, несмотря на то, что было ранее в его жизни. Ничто не смогло его испортить, он оставался чист, никакая грязь его не испачкала. Он никогда не будет другим, он останется таким. Мастейн отдал бы все, лишь бы юноша не старился. Он был готов отдать свою молодость, лишь бы на лице Дэвида не появилось лишних морщин. Он знал, что будь бы Мастейн дряхлым стариком, его верный слуга был бы с ним, он бы не променял бы его ни на кого. Юноша жил своим хозяином, возможно, это была его судьба, вот так прожить ее рядом со своим возлюбленным, подчиняясь ему. Он никогда не покинул бы своего хозяина, проживая всю жизнь с ним. Граф оторвался от губ юноши, который смотрел на него светлыми глазами, не веря в то, что Мастейн собирается посвятить ему пьесу. Рыжеволосый граф и сам стал замечать, что слишком привязался к юноше, делая ему столько подарков, которым Дэвид был всегда рад. Мастейн уже столько был наслышан о том, как юнош мечтает посмотреть на свою сакуру в цвету. Он каждый день любовался на картинку, подаренную ему герцогом. Мастейн всегда улыбался, смотря на счастливое лицо своего слуги. Юноша сидел у его ног, читая книгу, а Мастейн перебирал его светлые волосы. Казалось, что счастливее граф себя не чувствовал. Ему нравилось вдыхать нежный запах юноши, который исходил от него. Он был несравним ни с какими духами, такой свежий, легкий. Молодой граф всегда наслаждался, когда юноша зачитывал ему отрывки из книги, его голос всегда с точностью передавал настрой написанного, он точно подбирал интонацию, с которой нужно было говорить. Мастейн упивался моментом, когда Дэвид начинал заговариваться, переходя на французский. Граф его не понимал, но видел, что у юноши это происходило само собой. Понимая, что Мастейн его не понимает, юноша слегка смущался, покрываясь румянцем. Он и сам не замечал, как это происходило. Этот язык был ему столь естественен, что он забывался. Граф всегда просил его еще поговорить на нем, но Дэвид всегда отказывался, и просил, чтобы хозяин из-за этого на него не обижался. Мастейн и не думал, понимая, что с этим языком у юноши слишком много воспоминаний, о которых он предпочитал не вспоминать. Рыжеволосый граф осторожно целовал его в лоб, показывая, что он не обижается. Он мечтал, чтобы поток слов, который лился из Дэвида на французском языке, никогда не кончался, чтобы юноша вечно щебетал на нем словно маленькая пташка на ветке сакуры. Граф нередко представлял под этим деревом его, настолько красивым и нетронутым, что все в груди сжималось. Мастейну не хотелось нарушать представления о нем своим глупым животным желанием. Но это животное брало вверх, когда он видел юношу обнаженным или хотя бы с расстегнутой верхней пуговицей на легкой рубашке. Графу хотелось, чтобы у него был хотя бы маленький портрет юноши, который напоминал бы ему о нем. Мастейн уже купил небольшой медальон, чтобы туда нанести изображение Дэвида. Граф бы носил его у себя на шее, как знак вечной любви к этому юноше.