Аллелопатия

      В глазах подруги неподдельный страх, смешанный с пониманием собственной беспомощности. Она и хотела бы сдержать свои слезы, да не может этого сделать. Мелкие солоноватые капли неторопливо пробегаются по ее щекам, оставляя на них едва заметный мокрый след и пропадают в напряженных уголках губ.       Ира молчит, силится что-то сказать, но боится. Боится, что если разомкнет губы, то зарыдает в голос. Она легонько машет головой из стороны в сторону, немой мольбой заставляя меня даже и не думать пока о разговоре и, придвинувшись, кладет голову мне на плечо.       Кажется, я сейчас каждой клеточкой своего тело чувствую, как неровно она дышит и как резко вздрагивают ее плечи. Посильнее обхватив подругу, прижимаю ее к себе. Голова Иры съезжает с моего плеча ближе к груди и я чувствую, как подруга цепляется пальцами мне в бока и, не в силах контролировать хватку, сжимает их до посинения. — Тише, я рядом, — единственное, что я могу прошептать перед тем, как прильнуть к темной макушке губами.       Мы сидим так еще пару минут, перед тем, как подруга начинает успокаиваться и, отстранившись от меня, шумно вбирает полную грудь воздуха. Задерживает дыхание и откашливается, будто бы вдохнула не кислород, а никотин из дешевой сигареты.       Отворачиваюсь от подруги и даю ей время прийти в себя. Сегодня нам разрешили прогуляться по внутреннему двору госпиталя без лишних глаз работников. Раньше они не оставляли нас без присмотра, все боялись, что я могу вызвать у Иры неприятные ассоциации, связанные с прошлым, и она вновь перестанет себя контролировать.       Ира лечится. Попав в госпиталь, она и правда начала осознавать всю серьезность того, что с ней происходит. Изо дня в день она пытается вернуться к прежней себе, но потом что-то щелкает, и она вновь уходит в себя, забывается, замыкается. Перестает контролировать свои слова и действия. — Мне страшно.       Фраза, которую я слышу от подруги каждый раз, когда прихожу навестить ее. После она поджимает свои губы и, отведя взгляд куда-то в сторону, шумно выдыхает. — Они не позволят мне оставить ребенка при себе, — ее голос дрожит. — Заберут мою малышку. — Это девочка? — первое, за что цепляются мои уши и я виновато извиняюсь: — Прости, я дебил! Никто у тебя ее не заберет… По крайней мере, навсегда. Врачи говорят, что твое состояние становится все лучше и, возможно, ты проведешь здесь меньше года. Понимаешь, все зависит от того, сможешь ли ты отпустить прошлое. — Но я не могу! — беспомощно выдыхает Ира. — Думаешь, я не пытаюсь? Я постоянно повторяю себе, что нужно, наконец, взять себя в руки и начать контролировать ситуацию, но я просто не могу! Малышка начинает все активней пинаться. Ей нравится, когда я ем что-то сладкое, и в этот момент я думаю, а какой была бы ее реакция на мандарины? Подала бы она знак, что ей это нравится? И меня накрывает… — Ирина, приди в себя, — уже более жестким тоном окликаю я подругу. — Я, конечно, не могу понять всей твоей боли и надеюсь, что это никогда не произойдет, но… Я вот вообще не понимаю, почему ты из-за мертвого родного человека хочешь погубить живого? Или что, твой ребенок стоит этого? Девочка, у тебя будет девочка! Только послушай, как это звучит! И ты готова пожертвовать ею ради своих воспоминаний? — Нет! — тут же выкрикивает Ира, и я чувствую, как к ее глазам снова подступают слезы. — Вот и перестань мучить себя! Забудь все, что чувствовала к Игорю! Хотя бы на некоторое время, дай себе и нам отдохнуть. Потом будет легче. Я знаю… Я читал… Если ты сможешь пережить, перетерпеть пять лет, то тебе станет легче. Есть же поддерживающая терапия, тебе помогут врачи, и поможем мы, твои друзья. Просто перестань цепляться за прошлое — его больше нет, а вот будущее, — я невесомо положил руку на ее уже достаточно выросший живот. — Будущее у тебя есть, и оно обещает быть прекрасным.       Ира притихла. Опустив голову, она одними губами сказала что-то самой себе и, кивнув, подняла на меня свой взгляд. Я видел в ее глазах решимость и не мог не вздохнуть с облегчением, когда она так ярко и солнечно улыбнулась. — Знаешь, врач сказал, что моя девочка уже видит разные сны. Надеюсь, во снах она видит не свою бестолковую маму.       Ира громко засмеялась, но я не смог удержаться и отвесил ей легкий подзатыльник. — Во-первых, мама у нее не бестолковая. А знаешь почему? Потому что ты не зарылась в скорлупе из своих страданий и хоть как-то пытаешься выбраться из своего нынешнего состояния. А во-вторых, я даже представить не могу, какие сны могут сниться такой крохе, она же еще даже ничего не видела. — Мне тоже было интересно, — по лицу подруги, полному счастья, не трудно понять, что она наконец-то успокоилась и позволила себе просто отдохнуть в компании старого друга. — По словам врача она уже открывает глазки. А еще дышит! Не воздухом, правда, но уже тренируется. — Как такое вообще может быть? — чуть не выкрикиваю от удивления я. — Что, слабо верится? — усмехается Ира и встает с лавочки — время посещения заканчивается. — Мне тоже в последнее время мало во что верится. Хочется уже покинуть это место. — Обязательно, Ир.       Встаю следом за подругой и замечаю, как неторопливо она идет. Спина ее прогнулась, животик стал более округлым. Движения подруги медленные, словно даются ей с неким трудом. — Тяжело из-за живота? — неуверенная догадка. — Ну, носить с собой дополнительный вес не очень легко, но и само самочувствие какое-то ленивое. Каждое утро я просыпаюсь уже уставшей, из-за чего много сплю днем. В госпитале говорят, что это хорошо. Лучше я буду спать, чем загоняться.       Киваю — они правы — и медленно следую за своей подругой в госпиталь. Она несколько раз останавливается, но не для того, чтобы передохнуть. Подставляет свое лицо еще зимнему солнцу и шумно вдыхает промерзлый воздух. Затем посильнее укутывается в длинную зимнюю куртку и продолжает идти дальше, так же неспешно и спокойно.       Ее врач делится не очень приятными новостями. Говорит, что Ира слишком эмоциональна и это может плохо сказаться на ребенке. Что она, хоть и пытается лечиться, все же прилагает немало усилий к тому, чтобы это лечение избегать. Она то послушно следует всем указаниям докторов, то выкидывает таблетки в окно и запирается в туалете, чтобы избежать внутривенных инъекций. — Она пытается прийти в норму, — будто бы себя оправдываю. — Да, но этого мало. Ничего никогда не будет работать, если пытаться что-то делать лишь иногда. Необходимы постоянство и регулярность. Ирина, конечно, пытается бороться с собой, но пока она не перестанет держаться за прошлое мертвой хваткой, мы ничем не можем ей помочь. Мы ведь не требуем, чтобы она забыла все о своем соулмейте, но жизнь в воспоминаниях и иллюзиях ей точно ничем не поможет. Не она первая, кто потерял свою родственную душу, не она последняя. Такое происходило, происходит и будет происходить! Но люди же приходят в себя. Не сразу, проходит достаточно много времени до этого, но у вашей подруги нет этого времени, понимаете? Ей нужно научиться жить с воспоминаниями, а не ими. И пока она сама это не поймет, никто не сможет объяснить ей этой простой истины.       Слова лечащего Иру врача будут набатом отдаваться в моей голове еще очень долго. Отчасти потому, что переживаю за подругу, но и потому, что страшно. Не хочу, чтобы эта участь коснулась и моих близких. Чтобы они приходили в госпиталь, разговаривали со мной всего несколько минут, а потом с еще теплящейся надеждой подходили к доктору.       Мотаю головой в попытке избавиться от плохих мыслей. Я совершенно не помню, как попрощался с Ириным доктором и вышел из госпиталя, но никак не могу забыть и слова из его монолога, высказанного на грани самообладания. Тяжело им с ней приходится, но не менее трудно, чем ей самой.       Пытаясь извлечь хоть немного огня из старой зажигалки, несколько раз прохожусь большим пальцем по кресалу, но, как назло, не получаю ни единой искры. Ну замечательно, зарплата только через три дня, но в кармане ни сигарет, ни зажигалки, а денег может даже на дорогу до универа не хватить. Вот ведь понадобилось Оксане так резко попросить вернуть одолженные у нее деньги. Сколько у меня в кошелке осталось? Рублей двести-то наберется?       Нервным движением выкидываю зажигалку в мусорное ведро и быстрыми шагами направляюсь к автобусной остановке. Ничего, стрельну пару сигарет у кого-нибудь на работе.       Но первое, что я делаю на своем рабочем месте — прошу Пашу налить рюмочку чего-нибудь крепкого и так, чтобы не было заметно. Друг, улыбнувшись, кивает.       Осмотревшись вокруг, наконец, понимаю, что именно это место является для меня гарантом спокойствия и стабильности. Именно здесь, наверное, я хотел бы проработать всю свою жизнь. В этом баре есть свой уют и теплая, домашняя атмосфера среди работников.       Мы хорошо ладим и понимаем друг друга с Пашей, будто бы с начальных классов сидели за одной партой. Ляйсан Альбертовна только с виду кажется строгой и серьезной, хотя частенько закрывает глаза на промахи своих работников. Она с улыбкой хвалит нас за хорошую работу, с заботой и понимаем относится к нашим жизненным трудностям, отпуская на пару лишних выходных. Мой сменщик вообще отличный парень — прикрывает и помогает, если я вдруг облажался по-крупному. Как месяц назад, когда я разбил бутылку дорогого коньяка, и мы с ним вместе уговорили Пашку еще неделю продавать разбавленный и дешевый напиток взамен заказанного. Когда люди пьяны и хотят произвести впечатление на девушек, они не очень-то и следят за тем, что именно пьют. — Тох, ты опять завис. — Прости, — тут же отзываюсь я и беру из рук друга рюмку, до краев наполненную коньяком. — Хороший краситель. — Ага, — подмигивает Пашка. — И пьется хорошо.       Не соврал, пьется действительно хорошо и приятно. Почувствовав, как алкоголь прожигает горло своей крепостью, чуть жмурюсь, прикрываю глаза и кладу на язык тонкий ломтик лимона. Еще раз жмурюсь и думаю про себя, что работа у меня и правда идеальная, даже не смотря на скудную заработную плату. Но, с другой стороны, на жизнь мне хватает… почти. Во всяком случае это лучше, чем работать офисным клерком. Отучусь и заброшу диплом куда подальше, чтобы глаза мне не мозолил.       С поступлением алкоголя в кровь, начинаю чувствовать легкую расслабленность и, стрельнув у расщедрившегося Комиссаренко аж целых три сигареты, выхожу на улицу.А вокруг все торопится и куда-то спешит. Воронеж, конечно, не Москва и не Питер, но к вечеру его оживленность так же заметно возрастает. Кто-то спешит домой, кто-то на вторую работу, кто-то спешит просто так. Просто потому что привык.       От никотина алкоголь еще сильнее дает о себе знать, и я даже думать забываю о чем-то плохом. Возвращаюсь в бар с приятными мыслями, что еще нужно человеку для счастья и застываю на месте, видя, как Паша в открытую приобнимает Ляйсан Альбертовну и нежно целует ее в висок. Начальница неловко улыбается, но не отстраняется и лишь еще чуточку сильнее прижимается виском к губам друга.       В голове набатом звучит еще пару секунд назад заданный самому себе вопрос, и я отвечаю — вот этого. Открыто обнимать любимого человека, целовать его, прижиматься к нему и не думать о том, что скажут окружающие люди. Не бояться осуждения от друзей и близких. Без страха сказать родителям, что их сын, Тошечка, теперь не одинок и очень счастлив. Да даже просто познакомить своих родителей с Арсением и… И что дальше?       Подойдя к барной стойке, неуверенно обхожу ее и здороваюсь с начальницей. Ляйсан Альбертовна, неловко покраснев, отстраняется от друга и с нескрываемой улыбкой уходит в зал. — Поздравляю, — хлопаю Пашку по плечу. — Я уж думал это никогда не произойдет. Так и хотелось надавать тебе лещей, чтобы ты начал действовать. — Только не говори, что мое отношение к Лясе было очевидно. — Лясе? — Я заигрывающе поднимаю брови и улыбаюсь так широко, что сводить скулы. — Не то чтобы очевидно, но палился ты сильно. — Кто бы говорил! — копирует мою мимику Паша. — Не подскажешь, кто случайно проболтался, что встречается со своим соулмейтом, который оказался мужиком?       Пытаюсь что-то сказать, но музыку вокруг не прерывает ни единого звука.       Беспомощно машу на друга рукой, мол, один-один и отворачиваюсь к кофе-машине, чтобы проверить, все ли работает.       Впервые я слышал из чужих уст, что человеком, которого я люблю, оказалась не девушка. Мне не было стыдно или неприятно, но что-то необъяснимое все же кольнуло в самое сердце. На то, чтобы заняться самоанализом и копаться в себе, нет ни сил, ни желания, отчего я просто хмыкаю в сторону и поворачиваюсь к подошедшей к барной стойке девушке. — Как обычно, — смотрит она на Павла и, неубедительно улыбнувшись, поворачивается ко мне. — Привет.       Резко киваю, вновь не в силах сказать хоть что-то и глупо улыбаюсь ей в ответ. Чувствую вину за потерянные чужие чувства, надежды и будущее. Алена же не боится пользоваться своим превосходством и лениво располагается на высоком стуле, стягивает с себя молочного цвета шубу и кладет ее на соседний стул. Ее ярко накрашенные губы привлекают к себе внимание не больше глубокого декольте, подтянутой груди и немного грубоватым жестам. Она смотрит на меня с вызовом и упреком, одним только взглядом заставляя меня дрожать, но не от страха, а от жалости. — Значит, — начинает она донельзя вульгарным голосом. — Арсений еще не наигрался?       Пашка давится воздухом и с упреком смотрит на Алену, слишком резко поставив перед ней стопку водки. Без благотворительной закуски. Обойдется. — Не наигрался, — не без труда уняв дрожь, ответил я. — Еще есть вопросы?       Недовольная моей реакцией, девушка залпом выпивает все содержимое стопки и сильно морщится, прикрывая рот рукой, от чего на тыльной стороне ладони остается ярко-красный отпечаток помады.       Не теряя самообладания, она легко слезает со стула и, накинув на плечи шубу, направляется в гримерку. Слишком короткое платье и высокие каблуки должны были сделать из нее львицу, доминантку, но эффект получился с точностью наоборот, выдавая ее неуверенность и отчаяние. — Ляйсан Альбертовна же говорила, что Алена уволилась, — непонимающе кошусь на Пашку и жду от него объяснений. — Так и есть, — слышу нотки вины и сожаления. — И у меня в голове нет ни одной причины, почему сегодня поет именно она. — Ай, — вновь отмахиваюсь от друга, — Не мое дело! Хочет огрызаться, пусть огрызается. По крайней мере я перед ней ни в чем не виноват — я не заставлял Арсения бросить ее, даже как-то убеждал его, чтобы он остался с Аленой. Так что она мне еще спасибо должна сказать за лишние дни, проведенные с ним. — Тох, не напрягайся.       С поднятыми бровями оборачиваюсь на Пашку и он понимает, что сейчас я более, чем спокоен. Все вышесказанное было предназначено только для того, чтобы успокоить свои нервы и признать себя невиновным.       Не без труда дорабатываю смену. Тяжелый взгляд Алены давит на меня весь вечер, и чем больше проходило часов, тем сложнее мне давалась якобы непринужденная улыбка. Она смотрела неотрывно, словно боялась, что я отберу у нее что-то еще.       Из бара выходим вместе с Пашкой, и он, улыбаясь, останавливает меня, чтобы что-то сказать: — Ляся подумала, что вы с Аленой встречались и сейчас расстались, — он заливается смехом и я сам невольно расплываюсь в глупой широкой улыбке от абсурдности мыслей начальницы — Думает, что Алена именно поэтому уволилась. — Не рассказывай ей ничего, — достаю из кармана последнюю сигарету от Комиссаренко и поджигаю ее спертой из бара запасной зажигалкой для горящих коктейлей. — Не думаю, что готов к этому. — Обижаешь, — жмет мою руку Пашка. — До завтра, мое такси подъехало. — Давай.       До полуночи еще чуть больше получаса и, решив не торопиться возвращаться домой, я пешим ходом иду в сторону дома, по маршруту нужных остановок. В несколько затяжек дым заполняет, кажется, все внутренности и даже после выдоха остается где-то внутри, от чего желание переживать о чем-то, уж тем более об Алене, испаряется без следа.       Последние дни февраля остаются такими же теплыми, как и вся зима, но привычка поглубже прятать нос в шарф все же остается. Уже начинающий подтаивать снег менее шумно хрустит под ногами, сменяясь островками гололеда, иногда — асфальта.       В кармане настойчивой вибрацией начинает разрываться телефон, и прежде, чем достать его, я успеваю счастливо улыбнуться и подумать, что вот, момент, ради которого стоило прожить этот день. — Отработался? — начинает с вопроса, забив на приветствие. — Да, иду домой, — зажимаю телефонную трубку плечом, пока надеваю перчатки. — Ты чем занят? — Роль в новом спектакле разбирал. — Слушай, — резко прерываю его. — Ты же мой парень? Ну, взрослый, работающий, не жалующийся на недостаток финансов мужчина. — Взрослый, работающий и не жалующийся, — медленно повторил он. — Твой парень, который понял, что ты от меня что-то хочешь. — Купи мне сигарет, а? — да, просить что-то у Арсения неудобно и даже немного стыдно, но до зарплаты еще нужно дожить, а без сигарет это будет очень трудно. — Может тебе лучше на карту скинуть? — Арсений Сергеевич, у Вас есть два варианта: либо Вы скидываете благотворительную сумму мне на карту по номеру телефона, либо покупаете, бог с ним, любые сигареты в круглосуточном магазине Вашего дома и дожидаетесь меня у подъезда. Сажусь в автобус и буду через пятнадцать минут. — Благотворительную, — он звонко смеется в трубку. — Ладно, жду.       Сбрасываю вызов уже в автобусе, садясь на холодное сиденье и протягивая кондукторше карту для оплаты проезда. Она зевает, производит оплату и лениво уходит, явно желая поскорее закончить этот объезд.       С энтузиазмом разделяю ее желание, мысленно подгоняя автобус. Я не должен был предлагать встречу Арсению, а он не должен был соглашаться. Мы виделись вчера, пили кофе, обсуждали его новую роль и мои грядущие экзамены.       Это первый раз, когда мы пересекли границу. Первый раз, когда промолчали. Оба надеемся, что это только сегодня, что это первый и последний раз, оба в это безоговорочно верим.       Мы врем себе?       Друг другу?       Пулей вылетев из автобуса на нужной остановке, почти бегу к своему подъезду, около которого стоит замерзший Арсений. Переминается с ноги на ногу, выдыхает горячий пар в сложенные лодочкой кисти рук и смотрит куда-то вдаль. Не окликаю его, он и сам слышит мои шаги, когда я подхожу слишком близко и, солнечно улыбнувшись, протягивает руки. Не говоря ни слова, прижимаю его к себе, утыкаюсь носом ему в шею и слышу, как ровно и часто он дышит. — Держи, — говорит он прежде, чем отпустить меня из своих объятий и достать из кармана две пачки сигарет. — О, угадал! — Угадал? Ты постоянно захламляешь мою кухню пустыми пачками, как тут не запомнить, какие именно ты куришь!       Я в ответ лишь смеюсь. Понимаю, что не хочу идти домой. Хочу остаться здесь, с ним. Вновь тяну его к себе, но на этот раз наклоняю голову и прижимаюсь к его губам своими. Он отвечает сразу, будто помедлил бы я еще на секунду и он сам поцеловал бы меня.       Чувствую, как его холодные руки пробираются под шарф и обжигают холодом кожу шеи, а потом он отстраняется и отходит на пару шагов. — Нельзя так долго, — он заикается и смотрит на меня такими жалостливыми глазами, что я понимаю — хочет. И поцеловать, и обнять, и пригласить к себе, но нельзя. — Нам и так нельзя было сегодня видется. Давай по домам, милый.       Застываю на месте от теплоты в его голосе, от слова, которое он раньше не произносил. Я не хочу потерять его. Не хочу умирать… Не хочу стать тем, кто будет стоять у его могилы, а после займет место Иры в госпитале. Не хочу дойти до вынужденного расставания и хранить в себе отчаяние и боль, которые так ясно прослеживаются в глаза Алены. Я хочу, как Паша с Ляйсан Альбертовной — просто и без условий.       Просто вместе.       Наконец, придя в себя, слабо киваю. Не знаю, ему или себе, наверное, обоим сразу. Подхожу к нему ближе, невесомо целую, просто чтобы оставить частичку себя на прощание, и ухожу.       Как у Паши с Ляйсан Альбертовной у нас, конечно, не получится, но, по крайней мере, мы вместе. То, что мы есть друг у друга — это и плохо, и хорошо одновременно, но… Пока мы оба здоровы, разве имеет что-то еще значение?