Аллелопатия

      Отметив в календаре на телефоне сегодняшнюю дату как особо важную и, создав заметку со списком необходимых покупок, я еще долго смотрел на экран, пытаясь понять, в какой именно момент все пошло не так.       Последний учебный год начнется уже через три дня, и это единственная надежда на то, что все еще наладится и образумится. Мне просто нужно хоть куда-нибудь себя деть, засунуть свою тушку хоть в какое-нибудь пространство, а в сознании воссоздать невидимую стену, лишь бы только не думать о своем парне и не бежать сломя голову к нему каждый раз, когда терпеть одиночество становится совсем невыносимо.       Я никогда не замечал за собой такого, но в последнее время, если честно, узнавать себя в той адской мешанине, что творится под черепной коробкой, мне удавалось все меньше и меньше. Довольно часто я говорил то, о чем не думал, и делал то, что делать не должен. Сначала пытался держать себя в руках и воображать разные глупости. Если бы воздух можно было измерять ложками, то сколько ложек в кислородном коктейле со вкусом малины? Действительно ли из зубов можно сделать подобие жемчуга? Сколько раз за день Арсений произносит слово «пудинг»? Наверное, ни разу.       Как бы я не старался, мои мысли быстро сворачивали с намеченного пути и направлялись к тому единственному человеку, о котором мне хотелось думать всегда. Это не может не пугать. Это мне не нравится и это, наверное, тот самый чертов звоночек, после которого нам нужно задуматься о том, что мы творим. Но думать, в принципе, всегда было слишком скучно.       Из открытого окна доносились крики играющих детей с детской площадки, которая, вопреки стереотипным мемам, была заполнена неугомонной ребятней практически каждый день. Я хотел бы быть такими, как они — маленьким и беззаботным, полностью уверенным, что все мои проблемы легко могут решить взрослые. Но сейчас я уже не ребенок и решать мои проблемы никто, кроме меня самого, не будет.       Задернув поплотнее шторы, я отпил из кружки со сколотой ручкой уже давно остывший ромашковый чай и с тоской посмотрел на купленную недавно, еще ни разу не открытую баночку кофе.       Уже больше не растворимый.       Пить кофе по возвращению в родной Воронеж, после поездки в Сочи, тоже стало для меня как-то… тоскливо. Я впервые начал задумываться, что это парный напиток, и пить его в одиночестве — преступление, достойное самого жестокого наказания. Так же о мандаринах когда-то думала Ира.       Меня пугало, что я находил в нашем с ней поведении все больше совпадений.       Подругу должны выписать сегодня часам к четырем дня, а я, пропитанный эгоизмом и занятый только своими ощущениями и чувствами, совершенно не подготовил ее комнату к приезду малышки.       В раковине мирно лежала грязная тряпка после влажной уборки, а посередине проходной комнаты — ведро с мутной водой. Секундная стрелка отсчитывает каждый шаг непривычно резко и громко, слово своим шарканьем по циферблату пыталась зажечь невидимую спичку и спалить всю мою жизнь, а я спокойно стоял около закрытого окна, бедрами оперевшись о стол, и пил остывший ромашковый чай, ничуть не успокаивающий мои раскаленные нервы.       Раз в тысячный перечитав название дешевого кофе на полке, название чая рядом, мыльного средства у раковины и марку холодильника с неплотно закрывающейся дверкой, я бы очень хотел найти книгу с инструкцией к жизни в двадцать первом веке — подробное описание с первых секунд и до последних, заканчивающихся некрологом.       Хотя, о некрологе, наверное, мне стоит задуматься уже сейчас. Если мы с Арсением не прекратим видеться так же часто, как в последние дни, то начинать копить на гроб для двухметрового подростка нужно начинать со следующей зарплаты. И ведь самое главное, что где-то далеко в своем сознании, какими-то отдельными извилинами, отвечающими за самосохранение, я понимал, что поступаю глупо, но ничего не могу с собой поделать.       Я словно превратился в слабое, мерзкое, бесхребетное существо, стремящееся утолить лишь одно свое желание и лишь одну свою потребность, совершенно не думая ни о следующем часе, ни о завтрашнем дне.       Прерывистый дверной звонок вовремя вывел меня из своих мыслей. Стоит уже научиться обращать внимание не только на свои чувства и эмоции, но и на окружающий мир. Но пока Арсений находится в зоне досягаемости, то в квартире, в которой я живу, у звонка отходят контакты, у когда-то любимой кружки сколота ручка, а все дела всегда откладываются на потом и на никогда.       Потеряв терпение, пока я одним большим глотком допивал остывший чай, неизвестный гость активнее и настойчивее нажимал на дверной звонок, но каждый раз звук распространялся по квартире не более, чем на пару секунд.       На пороге стоял покрасневший от злости доставщик. Он без слов протянул мне бумаги для подписи, прикрепленные на держателе, и тяжело дышал через раздутые ноздри. Наклонившись, я увидел еще двух мужчин у самого лифта, чуть более рослых и менее разъяренных. Один из них аккуратно придерживал детскую кроватку в разобранном виде, плотно обмотанную прочной прозрачной пленкой. То, что товар мне пришел хотя бы не в коробке, уже заставляло задуматься о качестве сервиса, но то, с каким остервенением щуплый мальчишка чуть ли не вдалбливал в мое лицо документы для подписи, однозначно стирало в памяти все контакты дешевого мебельного магазина за углом.       Хуже пары достаточно явных царапин на спинке кроватки, больше меня огорчало отсутствие какой-либо инструкции по сборке. Отчетливо я понимал только две вещи: колесики должны быть снизу кроватки, а винты куда-то вкручиваться.       Для логичности мыслей в немытую кружку после ромашкового чая я плеснул немного темного бархатного из двухлитровой темной бутылки. Пить из горла в комнате, в которой уже через несколько часов будет сладко посапывать маленький малыш мне казалось диким моветоном.       Ситуацию спасали только Google и Youtube, но на то, чтобы найти схему для сборки нужной модели все равно пришлось потратить достаточно времени. То, что я никогда не был ни кулинаром, ни портным, мне было известно еще с самого детства, а вот то, что я даже мебель буду собирать с трудом, открытием стало только сегодня. Но когда подвижная стенка была крепко установлена на спинке, притянута вверх и зафиксирована, я наконец-то смог вздохнуть с облегчением — одной проблемой на сегодня меньше.       Не успел я обрадоваться одному своему достижению, как дверной звонок вновь разразился коротким писклявым предсмертном криком и затих на высокой ноте, больше не реагируя на провокации гостьи.       Оксана, подпрыгнув, чтобы приветственно обнять, без приглашения пробежала в общую комнату, чуть не споткнувшись о ведро с грязной водой. Шикнув и бросив на меня неодобрительный взгляд, она, засучив рукава, с напущенной гордостью подняла полное ведро и потащила его в сторону туалета. — Ты тряпку забыла, — бросил я шутливо вслед своей подруге. — Это что, мне ее самому убирать?       Закатив глаза, Оксана поставила ведро на пол и, выхватив из моих рук тряпку, чуть не заехала ею с размаху по моему затылку. Вовремя отпрыгнув в сторону, я легко одной рукой подцепил оставленное в проходе ведро и танцующей походкой направился к туалету, насвистывал знакомую мелодию с чувством выполненного долга. — Шаст, ты невыносим! Ты и сам ничего до конца не делаешь и помочь тебе не даешь! — А разве ты здесь не за этим?       Поразмыслив, подруга неопределенно кивнула головой. Еще вчера, быстро пройдясь в магазине для новорожденных деток около получаса и поняв, что я совершенно не разбираюсь ни в том, что написано на многочисленных ценниках, ни в том, что говорила мне консультант, я решил подключить к покупке пеленок, слюнявчиков и игрушек Оксану.       Она, как девушка и будущая мать, как никто другой должна хорошо разбираться во всей этой фигне для миниатюрных детей.       Вымыв половую тряпку и, вытерев пот со лба будто бы уставшими руками, подруга с полным чувством исполненного долга прошла в общую комнату и плюхнулась на старое кресло. Попытавшись облегчить ее притворно-тяжелое положение, я протянул ей темную бутылку с остатками приятного бархатного напитка и, заметив пропущенное пятно прямо около ножки дивана, тщетно провел по нему несколько раз абсолютно сухим, но уже не чистым белым носком. — Вы же с Ирой продолжите жить вместе? — Оксана пила теплое пиво маленькими глотками, смачно, больше по пацански, чем по женски, вытирала стекающиеся к подбородку маленькие капли тонким рукавом кофты с золотистыми пуговицам. — Арсений ничего не говорит на тот счет, что ты теперь будешь выполнять роль папочки чужого ребенка? — Я нужен ей, — допив всё одним глотком, я взглядом пошарил по кухне, пытаясь отыскать свой ромашковый чай. Коньячку бы туда… Ну или водяры! Водка, наверное, даже лучше. — Ее родители вынуждены работать, чтобы оплачивать кредит на машину, ипотека у них последний год, а Ира ведь, если не я, одна останется. Я нужен ей! — кажется, повторяюсь. — А Арсений умный, он все понимает. — Как собака — все понимает, но ничего не может сказать! — Оксана! — не выдерживаю я, чуть не срываясь на грубость. — Это мой человек и я попрошу больше не говорить о нем такого! Ире я буду помогать по мере возможностей и об этом с Арсом мы уже поговорили.       Допив остатки «темного», подруга подняла руки в сдающемся жесте, пальцами левой сжимая податливый пластик бутылки. Вся мимолетная злоба на Оксану испарилась, когда я присмотрелся к ней получше и заметил красные от постоянного стресса глаза, то ли от слез, то ли от бессонных ночей, проведенных с телефоном и экраном на полную яркость.       Она страдает. В эти дни, наполненные для меня смесью страха и счастья, она страдает за двоих, а, может, и за троих.       За них троих… — Прости, — сев на диван, протягиваю руку к ее колену, обтянутому светлой джинсой её скинни с нашивкой микки-мауса на правом заднем кармане. — В последнее время ты… Со своей… — Не говори! — резко ответили мне, съёжившись и мягко отстранив мою руку. — И не спрашивай! Я все еще где-то… Словно посередине реки, и меня то бросает к одному берегу, где я утопаю в объятиях Леши, то к другому берегу, и я звоню ей… Мы говорим, молчим, слушаем дыхание друг друга. И я вот как-то, знаешь, не тону, но и к берегу окончательно ни к какому меня не прибивает. Я все плыву и надеюсь, что где-нибудь впереди эти два берега сойдутся. Или меня потопит… Или же хоть какой-нибудь, сука, грёбаный северный ветер выбросит меня хоть к кому-нибудь из этих двух, раз сама я не в силах справиться! Я… Я… — Оксан… — мягко, чтобы не спугнуть, но подруга резко поворачивается ко мне, перестав всматриваться в так и не стершееся пятнышко грязи у дивана. — Это все, я больше не хочу говорить об этом. — Но ты помогала мне, когда я был на перепутье! — А мне не нужна помощь, я сама со всем справлюсь! — с рыком ответила мне Оксана, пальцами свободной руки впиваясь в обивку ручки кресла. — Сейчас… С тем, что творится в моей голове и жизни, я не могу просить о помощи. Я просто взорвусь, понимаешь?       А я понимаю. Вижу ее потерянный взгляд, ее пальцы, что нервно теребят ткань и понимаю — ей надо время. Не день и не два — пару недель, а, возможно, и пару месяцев. — Тшшш, — стараясь плавным движением сесть на ручку кресла, я обнял подругу за плечи, вырисовывая узоры большим пальцам по желтой ткани. Сдавшись, Оксана носом уткнулась в мою руку, пряча взгляд, но все еще не зная, куда деть свои руки. Ее потряхивало, пусть и не очень заметно — лишь кончики пальцев на весу едва подрагивали, вычерчивая ломаную диаграмму.       Оксану, такую маленькую и беззащитную хотелось защищать, беречь, даже немного любить, но ей всего этого не надо. Она упорно отпиралась руками и ногами, отталкиваясь подальше от берега и крича на спасателей, чтобы они даже не думали ее спасать. Умирать психологически, доставлять себе моральную боль, доводить себя до истощения — это для нее синонимы самостоятельности. А Оксана так жаждала быть взрослой девушкой.       Она с умным видом вышла из дома, спотыкаясь о ступеньки, гордо оплатила половину суммы за такси, уже в магазине вежливо улыбаясь продавцам-консультантам, придирчиво осматривала предлагаемые товары. — Слишком жесткая ткань, — к просьбе помочь она подходит со всей ответственностью. — А у этого комбинезона очень большой и твердый шов. О, нам нужны еще игрушки, но маленькие, пожалуйста, не предлагайте.       Милая девушка, на бейджике которой гордо красуется простое «Елена», криво улыбается и даже, кажется, зло выдыхает себе через плечо, разминает мышцы лица и снова улыбается нам, на этот раз улыбкой ровной, благосклонной, терпеливой.       Увлекшись шопингом, Оксана совсем перестала смотреть на ценники, и деньги, оставшиеся после Сочи, я целиком и полностью оставил в этом магазине. Ползунки, пеленки, памперсы, но для маленькой дочурки подруги всего кажется мало, и я, заскочил в магазин напротив дома, чтобы потратить на куклу Эльзу из «Холодного сердца» последнюю мелочь из разбитой утром копилки. Продавщица недовольно считает деньги, сбивается, считает снова, кукла оказалась слишком дорогой, и Оксана, закатив глаза, добавляет недостающие три рубля сорок пять копеек, получая в ответ «пять копеек на сдачу нет, буду вам должна».       Никто, конечно, ей ничего должен не будет. Даже не вспомнят в следующий раз, когда подруга зайдет в этот магазин за бутылочкой вина или пересохшим бисквитным рулетом недельной давности. Никто вообще никому ничего не должен, мы сами все это выдумываем. Может, обязан, может, сам быть обязанным хочет, а вот так, чтобы должен… Ну, разве что пятихатку мне мой друг Олешка еще с девятого класса торчит. — Ты дебил? — перешагивая через неиссякаемую лужу, спрашивает Оксана. — Нельзя давать новорожденной малышке эту куклу. Слишком травмоопасно, понимаешь?       А вот об этом я, конечно же, подумать не успел. — Будет как декорация, Оксан, — устало отбиваю, мысленно выпрашивая хоть пару секунд спокойствия — Нам нужно все разложить к приходу Иры, она итак устала собирать все необходимые документы в госпитале.       Разложить все по местам оказывается намного проще, чем купить и довезти до дома, и в тот момент, когда квартира открывается ключом ее законной хозяйки, мы в спешке заправляли кроватку новенькой отглаженной простыней с розовыми пушистым овечками на темно зеленом фоне. Сочетание, конечно, так себе, но Оксане безумно понравился добрый взгляд шерстяных животных.       В коридоре послышались шаги, шебуршание, переговоры. Арсений, освободившись сегодня пораньше, вызвался забрать Ирину из госпиталя, чтобы лишний раз не заставлять ни молодую мамочку, ни маленькую малышку испытывать лишний стресс. Димка с Катей, посовещавшись, согласились отдать машину на пару дней ее прошлому владельцу, но за это попросили провести с ними один из вечером. С этими экзаменами и Сочи я видел их, кажется, не пару месяцев назад, а пару лет. — Дома, — счастливо улыбнулась Ирина, когда мы с Оксаной вышли их встречать — Неужели я дома?       Выдохнув и пройдя в глубь комнаты, она надолго остановила взгляд на так и оставшемся с утра пятне около дивана, и, не переставь улыбаться, погрозила мне указательным пальцем. С тех пор, как она временно покинула эту квартиру, в ней многое изменилось: на стене около кресла пара новых жирных пятен от сочного лаваша, новый кран в ванной, так как старый приказал долго жить и отвалился, ковер только из химчистки и два стула, любезно подаренные соседом при его переезде.       Ирина счастливо оглядывала свои хоромы и даже не заметила те мелочевые изменения, но зато мы все замечаем, как эмоции на ее лице сменяли друг друга: от простой радости, до счастливых слез и, наконец, к долгожданному спокойствию. Взгляд ее направлен на потолок, словно она видит там небо, и то ли наблюдает за облаками, то ли считает звезды, но легкая улыбка не сходит с ее порозовевшего и набравшегося красок лица.       Оставив небо в покое, она чуть опускает голову и, взглядом найдя свою малышку, протягивает к ней ручки. Арсений, прислонившись всем телом к стене и аккуратно наступающий на пятки своих кроссовок носками другой ноги, медленно разулся, все ещё удерживая в своих объятиях Ирину дочку. — Таня, — представляет мне свое чадо подруга. — Татьяна.       Улыбнувшись мне, Арс медленно вошел в комнату, держа девочку так, словно она его дочь. Его движения уверенные и аккуратные и это, скорее, точно не первый ребенок, которого он держит на руках. Передав Танечку маме, он обернулся ко мне, а потом и к еще одному человеку в этой квартире. — Оксана, — вежливо представилась она. — Однокурсница Антона. — Очень приятно, — ему нужно разучиться так обворожительно улыбаться. — Арсений, а это — Ира и Таня. — Ну тогда все понятно!       Подмигнув, подруга заинтересованно подскочила к новой знакомой и, привстав на цыпочки, увлеченно заглядывала ей за плечо. Такой солнечный человечек и сам тянется к тому, что чисто и непорочно. Глаза ее, кажется, загорелись от восторга, зрачки расширились, придавая глазам более темный оттенок и она, оглянувшись на нас, радостно приобняла себя за плечи. — Она хочет спать, — кидая взгляд в сторону своей комнаты, полушепотом говорит подруга — Мы отдохнем немного.       Оксана бежит вперед них, открывая дверь и заходя внутрь, чтобы показать, где что теперь лежит, а мы остались наедине. Соскучившиеся, изголодавшиеся, изнеможённые. Расстояние стало для нас и невыносимой ношей, и тем самым ключиком к спасению, который может сохранить наши жизни. Будучи соулмейтами, нам бы держаться друг от друга подальше, но мы все тянемся друг к другу ближе, не отпуская и не отстраняясь. — Может, хотя бы пару дней? — опаляет шепотом Арс, пальцами прикасаясь к моему запястью и я делаю вид, что ничего не замечаю: ни его прикосновения, ни этих слов. — Ты возьмешь смены на работе, я постараюсь просидеть это время дома и не сорваться. Прочитаю одну из того множества книг, что отложены на потом. — Не хочу, — много чего я не хочу сейчас — ни понимать его слов и нашего положения, ни погружаться в работу и учебу и попытаться на какое-то время забыть о своем парне. — Но надо — это да. — Тогда так и поступим.       Прикосновение становится более тяжелым, пальцы сжимаются вокруг кисти и кто я такой, чтобы сопротивляться своим желаниям. Еще раз бросив недолгий взгляд на закрытую дверь, я резко наклонился, в наслаждении прижавшись к любимым губам: мягкие, теплые, они так и манят нарушить их идеальность. Вдохнув, я прикусываю его нижнюю губу, тяну на себя, нажимаю зубами еще сильнее, а затем резко отпускаю. Арс недовольно мычит, отстраняется, но продолжает смотреть с желанием продолжить. — Не здесь, — стараюсь говорить тихо, но четко. — Раз нужно провести следующие несколько дней без встреч, то сегодня вечером я приду к тебе. Ира, скорее всего, рано ляжет спать. — Скорее всего! — вторит незаметно вышедшая из комнаты Оксана. — Может, чаю попьем?       Ромашковый, думается мне, прекрасно подойдет под настроение всей моей жизни. На кухне есть еще несколько пачек крекеров, одно почти засохшее пирожное и надо бы не забыть сварить пельмени, чтобы Ира поела.