Аллелопатия

      Окончательно потерявшись в чувствах своего парня, я перестал следить за важными вещами, и самая главная из них — контроль частоты встреч с Антоном. Со временем мы стали делать вид, что явление соулмэйтизма нас не касается. Отвечали улыбкой, видя любимые глаза не через половину недели, а на следующий день, спокойно закрывали глаза, ютясь на узкой кровати в моей квартире, и успешно избегали серьезных разговоров, махнув на все рукой, закусывая нежелание что-либо решать хрустящим крекером.       А решать, конечно, что-нибудь да надо было, иначе жизнь сама решит все за нас, а позже еще и будет усмехаться — она же предупреждала: не мы первые, не мы последние. Но так сильно и, что уж там, невыносимо хотелось верить в то, что мы обычные. Боже, я никогда не думал, что буду жалеть не о том, что влюблен в парня, а о том, что мы с ним родственные души.       Утренняя интермедия для детей, со вставками правил дорожного движения, нисколько не бодрит, но со всеми этими мыслями встряхнуть меня может разве что хороший удар о стену головой. Так, чтобы в кровь и мясо, чтобы мозги свисали с моей разбитой черепушки, мелкие осколки костей проваливались внутрь головы, и чтобы суровый вердикт врачей: в следствие недостаточного количества головного мозга в пробитой черепной коробке этот пациент не способен на разумные решения.       Встряхнув головой и избавившись от глупых и местами неприятных мыслей, я опустил взгляд на Катю, быстро и кропотливо пришивавшую случайно порвавшийся во время первого выхода рукав. Впервые за долгое время, потерявшись на сцене, я смачно влетел в декорации, зацепившись тканью за плоский деревянный синий грузовичок, обнажив локоть. — Арс, что с тобой в последнее время происходит? — почти шепчет подруга, обрезая белую нитку и забирая свои инструменты.       Она, как и все костюмеры, не любила чинить одежду во время спектакля, впопыхах накладывая стежки или пришивая пуговицы и это единственный аспект ее работы, который она терпеть не могла. Даже стирать потную одежду после долгого трехчасового спектакля ей казалось занятием более простым и предпочтительным.       Поблагодарив Катю улыбкой, я повернулся к сцене и, судя по репликам партнеров, очень вовремя — совсем скоро мне снова нужно выходить на сцену, в этот раз уже до конца интермедии. Автоматически повторяя чужие реплики, заученные на постоянных репетициях, я сбился с мысли от резкого жеста костюмера — это Катя напористо потянула многострадальный рукав, ожидая, когда я повернусь. — Да? — наклонившись чуть ближе к подруге, чтобы лучше слышать ее ответ, ведь с минуты на минуту должна начаться громкая детская музыка, в конце которой я, следуя плану и сценарию, недовольно выхожу к смешавшимся и устроившим переполох дорожным знакам. — Зайди ко мне перед уходом, пожалуйста.       Музыка играет слишком оглушающе, даже дети в зале, наверное, позакрывали свои уши, но под пристальным взглядом Кати до меня отдаленно доходят только несколько нот, и я киваю, сразу же получая в ответ приятную женскую улыбку. Девушка мягко убирает руку с моего локтя и под громкий вопрос знака пешеходного перехода: «почему нас перестали любить?», выхожу с давно уже подготовленным ответом: «потому что вы все стоите не на своем месте!».       Между своими репликами и умелыми отыгрышами мне в голову приходит мысль: «А, может, я тоже нахожусь не на своем месте? Может, мое место там, в Омске? В экономическом институте? Рядом с Аленой? Может, мое место уже давно потеряно, а, может, никогда и не было найдено?»       Но ведь меня любят! Рядом со мной хотят находится! Меня целуют и обнимают! А разве может быть место, в котором меня любят, не моим? И если уж не мое, тогда чье?       К концу спектакля думать ни о чем не хочется, и единственное, что я делаю — это улыбаюсь, старательно танцуя легкий детский танец под ручку с дорожными знаками, водителями и Петей с Вовочкой, которые переставили на дорогах все знаки. Дети, по виду уже пару лет как школьники, представлением довольны, но вынесли ли хоть что-нибудь из развернувшейся перед ними постановки — вопрос отдельный.       После интермедии в мужской гримерке пахнет потом и дешевым алкоголем. Пить между выступлениями запрещено, а через полтора часа у нас второй заход, а там и уже более-менее большая передышка перед вечерним взрослым спектаклем. Начинать сезон с «Шерлока» не захотели, оставиви его на десерт к новому году, но зато прикрыли практически все бреши мюзиклом и, слава богу, что я играю в нем немого слугу, а то пришлось бы театру возвращать зрителям их деньги.       Не дождавшись, Катя отписалась мне во «ВКонтакте», чтобы я к ней спустился. Почему-то мне показалось, что разговор меня ждет не из легких, но милая коллега — не Антон, ее можно не бояться. Это если Антон что-то серьезное скажет, то я застопорюсь на несколько секунд, потому что ему быть серьезным не идет совершенно. Парень мой создан, чтобы плотные цветастые футболки и кофты носить, смеяться над глупыми шутками громче всех и удивляться простым вещам, а не вот эта вот вся взрослая муть, которая только гасить надежды и стремления умеет, если человек волей слаб.       Воля, кстати, сегодня в баре на смене вместе с Антоном, и мне бы лишний раз не тревожить свои опаленные опасеньями нервы и не думать о любимом человеке так часто, да только не решит это проблемы и вообще никак лучше наше положение не сделает, а потому я вспоминаю, во сколько кончится вечерний спектакль, пока по ступенькам спускаюсь на цокольный этаж, и, в принципе, девять часов — это не поздно. Это можно прийти домой, позалипать в телефоне, посмотреть какой-нибудь простенький фильм и приготовить себе на ужин рожки с молочными сосисками. А можно просто завалиться на работу к Антону и уже даже как-то плевать, что виделись мы с ним в последний раз вчера. Говорить так, конечно, не следует, а по хорошему и думать тоже, но кто же наконец-то сможет научить меня делать так, как того ожидают от меня другие люди. Даже самолично понимая, как будет лучше и правильнее, я все равно иду против ветра и наламываю дров.       Таких сырых и гнилых, что разжечь огонь ими ни у кого не получится без долгих усилий.       Внизу, практически под самим театром прохладно, пахнет сыростью и плесенью и это, наверное, самое плохое место для хранения костюмов, которое только можно было придумать. Ткань быстро теряет свою привлекательность, становится тусклой, желтоватой и неприятной на ощупь. Сегодня у Кати какой-то несчастливый день — она сидит на своем любимом рабочем кресле родом из семидесятых деревянными ручками и пришивает к костюму знака дорожного перехода чуть не отвалившуюся к концу выступления центральную полоску. Работу свою она всегда выполняет старательно и качественно, чтобы потом не переделывать. Иголка в ее руках будто бы и не иголка вовсе — двигается быстро и грациозно, оставляя после себя практически незаметные стежки и ее мастерству в этом деле можно только позавидовать.       Услышав шарканье моих кроссовок, она ненадолго отвлеклась от своей работы, кивком головы указывая мне на соседнее кресло и продолжила молча пришивать черную полоску. На столе между нами лежали варианты костюмов для предстоящего спектакля, на этот раз современного и какие-то разноцветные таблицы, в каждой отдельной ячейке по цветов. «Таблица сочетания цветов» — написано в самом низу яркого листочка и подруга, увидев мой заинтересованный взгляд, пододвинула стопку с таблицами ко мне поближе. — Я на курсы стилиста записалась, — пояснила она. — Надоело мне в этой дыре сидеть, хочу уже себя реализовать, а то так и буду всю жизнь костюмером работать. — А я думал, что тебе твоя работа нравится, — чуть обиженно отвечаю я, взяв один из цветных листочков и внимательно его рассматривая. — Нравится, Арс, но это не то, чем я хотела бы заниматься всю оставшуюся жизнь, — ножницы отрезают нитку аккурат над узелком и все внимание подруги наконец-то посвящено только мне. — И ты это прекрасно знаешь. — Ты молодец, Кать! Горжусь твоей смелостью. — Я то что! Ты лучше скажи мне, что у Вас там с Антоном? В последнее время ты весь какой-то настороженный и потерянный одновременно. У вас какие-то проблемы? Помни — если ты захочешь умолчать обо всем мне сейчас, то Димка по-любому выпытает все у Антона. Так что сам решай, кто из вас откровенничать будет!       Выглядела моя подруга как никогда серьезно и даже на мой вымученный вздох никак не отреагировала, приподняв только в нетерпении правую бровь. Правду говорят, что семейная жизнь меняет людей, и Катю это изречение не обошло стороной — с каждым днем она становится все более взрослой в поведении, хотя никогда легкомыслием не отличалась. Ее выпытывающий, пронзительный взгляд, с обретением обручального кольца стал более отточенным, и ее мужу, наверное, уже нечего скрывать от своей любимой жены. Вздохнув еще раз, я положил листки с таблицами туда, откуда взял и нехотя ответил: — Кажется, мы с Антоном не справляемся с нашей связью. Отдых в Сочи дал нам понять, как же хорошо быть рядом друг с другом каждый день и вернуться к тому, с чего наши отношения начинались, мы уже не можем. — А головы на плечах носить можете или вы их тоже в Сочи оставили? — недовольно пробурчала она сквозь стиснутые зубы — В следующий раз перед очередной встречей с Антоном подумай о том, стоит ли оно того!       Стоит… С диким омерзением к самому себе и ненавистью к своей собственной слабости, я позорно признавал, что да — встреча с Антоном стоит того риска, которому мы друг друга подвергаем. По крайней мере до первых симптомов, до тех пор, пока у одного из нас не пойдет к чертям иммунитет и не покажет нам желтую, предупреждающую карточку. Красную, конечно, никто из нас ждать не будет.       По крайней мере я не дурак и прекрасно понимаю, что раз Антон словил в Сочи акклиматизацию, то следить нужно именно за его здоровьем — мое не показатель. Каждую нашу встречу я внимательно приглядываюсь к его цвету кожи, к движениям, к дыханию. Если, вдруг, что-то покажется мне ненатуральным и странным, то наши встречи придется сделать более редкими и короткими. — Не молчи, — просит Катя подобревшим голосом. — Делись, пожалуйста, со мной всем, что с вами происходит. Мы же с Димкой переживаем! Ты хоть знаешь, сколько раз мы ходим в лабораторный центр по изучению соулмэйтизма, и ты думаешь ради кого все это? Для всего человечества? Да, может быть, но мы с супругом люди простые, за звездами на небе не гонимся и быть мессиями нам тоже не очень хочется, но вы… Вы же наши друзья, вы то, ради чего мы никогда не бросим начатое, а потому нам хочется знать, что все это делается не зря! Что вы держитесь… — Спасибо, — опуская голову под тяжестью вины и благодарности. — Мы продержимся и это даже не обсуждается. — Ученые обнаружили в нашей крови какие-то органические соединения, которые по своей структуре очень похожи на аминокислоты, но молекулы сами по себе в таких связях в природе не встречаются. Сейчас они пытаются выяснить, являются ли эти соединения причиной нашей нечувствительности к влиянию соулмэйтизма друг друга. Это, конечно, все очень мутно и сомнительно, но я подумала, что вы должны об этом знать. — Да, нам это важно, — благодарно улыбаюсь, пытаясь не порвать себе щеки от радости и да, может, радоваться здесь и нечему, но, по крайней мере это — еще одна частичка надежды. — Кать, когда станешь знаменитым стилистом и будешь каждый день одевать звезд, не забывай о нас. — Я постараюсь, — деловито отвечает она, сдерживая смех. — Но ничего не могу обещать.       Катя сильная, она вполне может самостоятельно справиться со всем, что обрушится на ее хрупкие плечи. Она боевая, мудрая, женственная и я, наверное, понимаю природу — иммунитет к отрицательному воздействию соулмэйтизма на организм должен был достаться кому-то вот такому — ответственному.       Вопреки своему доброму характеру, весь оставшийся день она смотрела на меня с ноткой строгости и мнимой мольбы, будто бы ей уже заранее известны все исходы, все двери и тупики, к которым приводит дорожка жизни. Сложив руки на груди, она слабо постукивала кончиками пальцев по тонкому предплечью, вторя то ли ударам сердца, то ли грядущим переменам. Перед самым уходом, когда я уже окончательно переоделся и смыл с себя весь грим, нанеся на лицо приятный увлажняющий крем, она остановила меня. Я долго смотрел в ее глаза, чувствуя тяжелую хватку на своём локте и эта немая мука длилась ровно до тех пор, пока подруга не решилась сжалиться надо мной. Почти не набрав воздуха в легкие, она прошептала так тихо, словно читала молитву Богу на ушко: — Не ходи к нему… Только не сегодня.       В спешке отведя взгляд и высвободив руку, отсалютовав подруге на прощание, с еще большим грузом вышел из театра. Я бы и рад послушать ее — написать Антону, что успешно сел на нужный автобус сразу же, как подошел к остановке и уже через полчаса буду дома, но как сделать это, если все прошлые наши встречи, оставшись безнаказанными, приносили только счастье? Если бы хоть одно свидание, хоть один вечер добавил ложку дегтя в ту большую бочку меда, в которой мы беспробудно тонем, то, может, мы бы и смогли очнуться. Может, мы смогли бы мыслить в нужном русле.       В любом случае всегда мало просто правильно мыслить. Куда важнее — правильно поступать, но я всегда шел наперерез обстоятельствам, а избавиться от старой привычки дело не простое.       Вывеска бара, в котором работает мой парень, поблекла, из всей надписи остались гореть лишь несколько разноцветных букв и звонкое «Friends» превратилось в тусклое «end» — несочетающиеся месиво ярко-зеленого и приглушенного красного.       В детстве меня учили не верить знакам судьбы. Все потому, что судьбы не бывает, ведь если бы она существовала, то явление соулмэйтизма не приносило бы людям столько боли. Судьба не может быть жесткой, она не предсказывает смерть и боль. Судьба не может…       Не может быть!       Зажмурившись, я проскочил через входную дверь и сразу же налетел на какую-то девушку уже не первой степени опьянения. Весь бар был битком наполнен по разному одетыми людьми, громкая музыка по клубному раскачивала, а мысли и предположения никак не укладывались в черепную коробку. Откуда-то издалека, с другой стороны помещения, кажется, какой-то особо пухлый мужчина произносит тост, тут же раздается радостный кличь, кто-то чекался, кто-то усмехался, а я медленно перестал понимать, куда я попал.       Отрезвляющим фактором становится уже знакомый каркающий смех, но выцепить взглядом из пьяной толпы нужного человека у меня все никак не получается, остается только идти на звук. У барной стойки, попивая ярко-зеленый коктейль и приглаживая и без того лаком прижатые к темечку светлые волосы, Руслан широко улыбался и смотрел на моего парня слишком как-то уж заискивающе.       Завидев меня, пробирающегося через танцующие группы людей, Паша легко покачал головой и, склонив голову набок, неопределенно пожал плечами. Надеюсь, это потому, что его тоже бесит вынужденная компания Руслана. Этот мужчина вроде бы и не позволяет себе слишком многого, но выводит из себя так, что объяснить невозможно. — Развлекаетесь? — говорю первое, что приходит в голову и только потом понимаю, что голос мой звучал грубо, а вопрос неуместно. — Разве что немного, — смеется Руслан, в приветственном жесте легко ударяя меня кулаком по плечу, и я надолго задерживаю взгляд на месте недавнего удара. — Как всегда хмурый! — Арс, мы же не должны были… — Не сейчас, — прошу вымученно, от усталости потирая переносицу. — Виски со льдом, пожалуйста.       Паша быстро кивает и отправляется выполнять заказ, но Антон все еще смотрит на меня с недовольством, кусая губы и пропуская слова нашего недавнего знакомого мимо ушей. Его злость я понимаю, то же самое я чувствовал вчера, когда он вопреки моим просьбам остаться дома, пришел ко мне вечером на часок, чтобы поужинать вместе.       Нас совершенно не учит и не пугает чужой опыт и, наверное, пока у одного из нас снова не появится насморк или еще что похуже, мы не сможем отказаться от частых встреч. Перспектива потерять своего парня из-за своей прихоти его увидеть не кажется мне прекрасной, но еще хуже ощущается невозможность его увидеть. Связь родственных душ делает свое дело и каждая частичка моего тела сопротивляется тому, чтобы после работы отправиться домой. Я, как последний трус, сдаюсь и иду на поводу у своего организма, сажусь в автобус, что не едет к остановке на моей улице и каждый раз ненадолго задерживаю дыхание прежде, чем поздороваться с самым дорогим для меня человеком.       Заметив мое растерянное выражение лица, Антон смеется, так громко и звонко, что музыка на его фоне неприятно режет слух. Он резко прекращает веселиться, становится серьезным, смотрит на мою реакцию и я невольно опускаю взгляд, чувствую себя виноватым, корю себя, но потом он вдруг вновь прыскает со смеха и я наконец-то понимаю — он нисколько не обижается и не злится. — Я тоже рад тебя видеть, Арс!       Улыбаюсь, чувствую, как щеки покрываются румянцем. Если бы можно было жить всю жизнь одним лишь моментом, то я даже не знаю, какой бы выбрал, но эти несколько секунд определенно были бы моими фаворитами. Знать, что меня тоже ждут, что жаждут встречи со мной — не это ли повод быть счастливым? — Как пары сегодня?       Собравшись, наконец, с мыслями, поднимаю взгляд на своего парня. Он смотрит на меня внимательно, продолжает улыбаться, крутит маленький питчер на указательном пальце так, что тот чуть не вылетает из его рук. Нелепая ситуация приводит в чувство нас обоих и, помявшись немного на месте, я все же присаживаюсь рядом с нашим курортным другом. — Арсений, а наш Воронеж на тебя плохо влияет, — вмешивается в чужую идиллию Руслан. — Какой-то бледный, синяки под глазами, сутулишься.       Если б ты знал, о дорогой и невыносимый мой качок, как сильно я сейчас хочу тебя ударить, то явно не нес бы такую чепуху. Если сейчас Антон примет его слова всерьез и задумается над этим, то может с закатыванием истерики насильно ограничить наше общение. Не то, чтобы мы виделись по семь дней в неделю, но день через день у нас редко происходит. И я, если честно, уже даже разучился жить без своего солнечного мальчика и видеться с ним пару раз в неделю кажется жестоким наказанием за то, что…       А я хорошо вел себя в этом году? — Он всегда так выглядит, — спокойно парирует Антон, замечая на бейджике белую засохшую каплю от молока. — Разве? В Сочи он прям светился — глаз невозможно было оторвать! — В Сочи и солнце ярко светит, — раздраженный голос Антона заставляет нас всех повернуться к нему.       Вздохнув и закатив глаза туда, откуда можно посчитать извилины в мозгу, он уже более спокойно ответил раздражающему новому знакомому: — Успокойся. — Да, Антон, успокойся, — зачем-то парирует с ехидной улыбкой Руслан, а затем залпом допивает уже остывший и осевший кофе. — Капучино какой-то пустой.       Поперхнувшись воздухом, я, вздернув бровь, медленно перевел взгляд на своего парня. Тот продолжал спокойно оттирать капельки молока — кроме бейджика, несколько из них остались на искусственно-кожаной нашивке большого кармана на груди. Ничего интересного сейчас он, кажется, не услышал. А, может, просто не подал вида.       Руслан говорит что-то еще, на этот раз Паше и тот с довольной миной делает ему один из самых знакомых мне коктейлей — белый русский, в конце добавляя в стакан две барные ложки сахара — новый, необходимый ингредиент. Цокнув, он улыбается еще шире и, замечая мой внимательный взгляд, улыбается еще шире, отчего на душе становится как-то легче и свободней.       Наш сочинский знакомый внимательно всматривался в экран своего телефона, изредка переключая диалоги, но никому не отвечая. Заметив заказанный коктейль перед собой и расплатившись картой, Руслан передал грязную кофейную чашку Антону, совершенно не случайно касаясь кончиков его пальцев и недвусмысленно подмигивая. На его лице застыла завистливая улыбка, неумело замаскированная по ехидную. Взглянув на этого человека, я не могу однозначно понять, какие чувства и эмоции испытываю. Есть какая-то доля жалости, выделяемая специально для того, чтобы пожалеть его такого бедного и несчастного, ведь он, судя по всему — одинок. Хоть Руслан и рассказывал, что его больше привлекают либо свободные отношения, либо однодневные, взгляд у него всегда жаждущий любви и страсти.       Человек-то он, вопреки всем моим нежеланиям, хороший. Когда он говорит, можно совершенно забыть про ревность, снедающую меня каждый раз, как он появляется рядом с Антоном. И ревность моя в этом случае настолько необоснованна и беспочвенна, что хоть головой землю рой, но от двоякости ощущений никак не избавиться. — Я все видел, — сам не знаю, зачем произношу эту фразу, начиная бесполезный разговор. — Что? — не отвлекаясь от протирания уже чистой и сырой чашечки, спрашивает Антон. — Все видел. — Что ты видел, дурачина? — начинает уже раздражаться мой любимый человек. — То, что он за нашу короткую беседу умудрился повосхищаться тобой сочинским или то, что он по мягкому так попытался поставить меня на свое место? Не знаю, специально он это сделал или просто вырвалось, но факт остается фактом — тебе он симпатизирует, а вот я его раздражаю. Так вот, Арсений, скажи мне, пожалуйста, почему это не я сейчас разъедаюсь в ревности, а ты?       Сказанное им, конечно же, разумно, но так неприятно режет правдой по ушам, что охота свернуть их в трубочку, заткнуть намертво пробкой от вина и притвориться…       Ах да, статус дурака-дурачины я уже заработал. — Прости, — наконец, нахожусь я и сразу же пытаюсь перевести тему в другое русло. — У вас сегодня много людей. — Корпоратив девятой школы, у них юбилей, что ли? Руслана ведущим наняли, но он пока как-то тухло их мероприятие ведет.       Усмехнувшись, опускаю взгляд и замечаю нетронутый стакан с виски, лед в нем уже начал таять и разбавлять крепость напитка. Посмотрев по сторонам, я не сразу вспомнил, что это мое и обреченно вздохнул. Так же обреченно вздохнул и Паша, видимо, уже присваивая мне какой-нибудь диагноз. — Ира просила пригласить тебя как-нибудь к нам вечером, хочет отблагодарить за то, что привез их тогда домой, — Антон улыбается все так же непринужденно, пододвигая ко мне застоявшийся стакан с алкогольным напитком. — Как на счет пятницы? — Сегодня понедельник, — констатирую я и наконец-то отпиваю виски, оставляя во рту маленький кусочек льда. — Да, я сегодня подумал, что зря мы так часто видимся, — руки его дрожат, а улыбка стирается со счастливого лица. — Арс, не думай ни о чем плохом, сам я готов видеться с тобой хоть каждый день, но нам нельзя. — Да я… Я полностью с тобой согласен, — прочищаю горло, оно почему-то хрипит. — Ты прав. — Милый, ну ты чего? — шепчет он, наклонившись над барной стойкой. — Раз так долго не будем видеться — останусь сегодня у тебя. Только чур — фильм выбираю я, а то опять будем полночи смотреть «Служебный роман». — Это классика, Шаст!       Наконец, он громко смеется, облокотившись о стойку и смотрит на все вокруг так восхищенно, что у самого на душе теплеет. Такого Антона хочется видеть особенно часто, не только каждый день, но и каждую минуточку своей жизни, с перерывом на сон в теплых объятиях. — Ты всегда так оправдываешься. Галстук с рубашкой — это классика, Антон. Но рубашка в клеточку, а галстук желтый. Макароны с тефтелями — это классика, Антон. Но макароны — это фарфалле, а вместо тефтель зразы! Шекспир — это классика, Антон. Но… Как ты там сказал? «Но, ограничив жизнь свою судьбою, ты сам умрешь и я вместе с тобой». — Шаст, — пытаюсь привлечь его внимание, пока он продолжает смеяться и припоминать еще подобные случаи. — Рубашка тогда, кстати, была делового стиля. И галстук с ней сочетался. — Да я ж не спорю, ты в этом все равно лучше меня разбираешься, — пустой мой стакан он пододвигает к Паше и просить повторить заказ. — Но фильм все равно выбираю я!       Пожалуйста, если хочешь, выбирай. И фильм, и сюжет развития наших отношений. Если в своей жизни я и должен был встретить человека, которому буду безоговорочно доверять, то встретил я его год назад на лестничной площадке в одном из многоквартирных домов Воронежа. На мне тогда были ярко-желтые трусы, в руках длинная лопатка для обуви, а в голове две мысли сменяли друг друга — одна настаивала ударить той самой лопаткой «горе-взломщика», а другая разорялась из-за просыпанного в сумке кофе. Этот самый человек тогда стоял прямо передо мной, весь потрепанный и уставший, с мешками под глазами, наверное, даже больше моих.       Этот самый человек сейчас стоит прямо передо мной, протирает от нечего делать уже давно глянцевый бокал для «латте макиато» и растерянно улыбается, видя мой поплывший взгляд. На стойку около меня Паша вновь пододвигает стакан с виски и льдом. Руку холодит, испарина стекает по стакану и останавливается, достигая моих пальцев, а в груди у меня будто-бы нет ничего…       Ничего лишнего, ни ребер, ни легких или сердца, даже гребаных бабочек и то нет. Есть только бескрайняя любовь к этому человеку и ей, кажется, уже давно мало места в моей грудной коробке.       Она жаждет выбраться наружу, туда, где ты.       Туда, где мы.