Аллелопатия

      Все происходит слишком быстро.       Сейчас, смотря на все через призму недалекого прошлого, с каждой секундой все больше удаляясь от Воронежа, я ни о чем не жалею. Как не жалел бы, оставшись, но решение уже принято, билеты проверены проводником, а багаж из дорожной сумки и большого чемодана уже лежит на верхней полке плацкарта.       Я не знаю, как буду смотреть Антону в глаза и захочет ли он меня после всего этого видеть. Не знаю, смогу ли выдержать на своих плечах все, что рухнуло на нас, словно уставшее терпеть людские надежды небо. Не знаю, смогу ли найти в себе силы соврать ему и сказать, что у меня не было выбора.       Выбор был...       Целая куча вариантов! От ежедневного посещения больницы, в которой сейчас находится Антон, просиживая у дверей нужной палаты часами до полного игнорирования всего того, что между нами было. Стереть из памяти, забыть, забыться, спиться. И из всего богатства путей я выбрал что-то среднее, отправившись покорять большой город, но с каждым стуком колес о рельсы, выжигая портрет любимого человека все в своей памяти все ярче и детальней, чтобы не забыть ни одной родинки и ни одной складочки вокруг улыбающихся глаз.       В телефоне куча сообщений и звонков от родителей. Они пишут мне с периодичностью раз пять в день, звонят чуть чаще и настойчивей, пытаясь выяснить причину столь резкого переезда. Я отвечаю им каждый вечер одинаково. Расслабившись после душа, приглушая крики собственной совести и пустого желудка, печатаю незамысловатое: "Все нормально, просто хочу сменить обстановку". А пальцы постоянно попадают не по тем буквам и мама уже, наверное, давно не видела моих безграмотных сообщений.       Время от времени во Вконтакте пишет Серега. Он обо всем знает: и о попавшем в больницу Антоне, и о моих метаниях, о сомнениях и о цели поездки. Сообщения друга слишком короткие и не требующие ответа, скапливаются маленькой пирамидкой прочитанных.       Алена больше любит звонить. Она не злорадствует, не упрекает, не вспоминает прошлого. Ей хватило смелости и благоразумия отпустить свою злость и наконец-то начать жить по-настоящему. Не так, как она жила рядом со мной, в полумеру: не по-настоящему встречаясь, говоря "люблю" лишь своей самой большой привязанности, отказавшись от мечты и работая по вечерам в баре на полставки. Сейчас перед ней открыт весь мир. Со всеми кастингами и прослушиваниями, работой со своими учениками со школы, она успевает поддержать меня добрым словом и отвлечь от скуки или самокопания.       Гораздо реже звонит Катя. Они с Димой выполняют эту семейную обязанность по очереди, неизменно повторяя, какой я урод и что я нужен здесь. Антон может прийти в себя в любой момент, а может и не очнуться вообще, состояние его ухудшится и тогда врачи, приняв нелегкое решение, могут начать уговаривать родителей моего соулмейта отключить аппараты обеспечения жизнедеятельности организма. Они неизменно повторяют, что должен быть рядом с Антоном в обоих возможных вариантах, но я не уверен, что смогу пережить хотя бы один из них.       Из всех общих знакомых о себе не напоминает только Ирина. У нее и своих проблем полно, чтобы тратить свои время и нервы на человека, который своим опрометчивым поступком разочаровал почти всех своих знакомых. Веру в мое благоразумие сохранили лишь те, кому было позволено узнать чуточку больше, заглянуть на несколько месяцев дальше.       Вся моя надежда отображалась в двенадцати цифрах набранного номера. Я смотрел на них, боясь случайно позвонить или стереть. Я уже пытался достучаться до обладателя этого номера, но каждый раз натыкался то на долгие гудки, то на безразличный голос автоответчика.       Страх накрывал с головой, когда я понимал, что еду практически в никуда, ничего не решив и не взвесив заранее, загоревшись идеей и найдя ей практичное применение. Этот переезд, как бы смешно и нелепо ни звучало, может дать шанс нам с Антоном быть вместе и не бояться явления соулмейтизма.       У нас есть реальный шанс почувствовать себя обычными людьми.       Я как сейчас помню тот момент, когда Антон начал задыхаться. Он судорожно хватал губами воздух, выдыхая через раз и смотрел на меня, в ожидании чего-то, что я так и не смог дать ему в тот злосчастный вечер. Его руки тряслись в мелкой судороге, а радужку полностью заполонили зрачки и страх, который я испытывал, видя все это, был самым мощным за всю мою жизнь.       Захлебываясь слезами, я отчетливо понимал, что ничего не могу сделать. Все знания оказались настолько далекими от развернувшейся ситуации, что самым правильным решением было - немедленно позвонить в скорую.       Врачей пришлось ждать недолго. Натасканные на важности и серьезности подобных случаев, они с несчастно-издыхающей сиреной добрались до нашего дома за несколько минут. Антон в этот момент уже отключился, но судороги у него не прекращались и только благодаря им и слабому дыханию я знал, что он еще жив.       Помню, как грубо фельдшера отталкивали меня в сторону, чуть ли не за ручку отводя в другую комнату. Им нужно было больше простора, больше воздуха, больше шансов вернуть к жизни измученного своей же ложью мальчишку. Я литрами пил воду прямо из под крана - фильтр работал слишком медленно, кусал края кружки, чуть ли не ломая о нее зубы и молился.       Не так, как молятся в церквях, надеясь на свое спасение и не так, как молятся некоторые люди по утрам, заменяя известными строчками зарядку или пробежку. Даже несмотря на то, что польза физической нагрузки хотя бы реально доказана.       Но я молился так, как молятся за свою половинку любящие сердца. Как супруги друг за друга и как родители за своих детей - совершенно не думая о себе, не помня себя. Это единственное, что я мог сделать. Никогда не будучи верующим, от страха, беспомощности и отчаяния и всерьез молил Господа оставить Антона в этом мире.       Но ответил мне не Господь Бог, а два простых фельдшера, спокойной походкой войдя на кухню. Один из них уже пожилой, с сединой в волосах, второй же еще совсем молодой, только-только обучение закончил, а уже столько ужаса в чужих глазах видит. Сам боится, жмется то к стенке, то к своему коллеге, кусает губы и теребит рукава своей спец. одежды.       Это им мне стоило молиться.       Я не очень хорошо помню, что они мне тогда говорили. Словно кто-то надел на мои уши большие наушники с громкой неизвестной песней, оглушившей меня и единственное, что оставалось - это читать по губам.       Правильно угадывая лишь половину сказанного, я собирал отдельные слова в предложения. Они пытались меня успокоить. Говорили, что состояние Антона больше не критическое, но в себя он придет не раньше, чем через несколько часов. Спрашивали, кто его соулмейт и долго молчали, когда я ответил им правду.       Они запретили мне ехать в больницу вместе с Антоном и попросили собрать необходимые вещи, пока они спускаются за носилками. Словно в бреду, я скидывал в большой рюкзак Антона зубную щетку, туалетную бумагу, новое мыло, полотенце, пару футболок и запасные штаны, трусы пришлось положить свои новые. Во внутреннем кармане паспорт, полис и снилс аккуратно втиснуты в обложку.       Фельдшера возвращаются через пару минут, просят позвонить его родителям и сообщить о случившемся, забирают рюкзак и, сказав напоследок что-то ободряющее, что совершенно не хотело укладываться в моей голове, забрали Антона.       Мне не позволили даже проводит их до машины скорой помощи, напомнили, что каждая секунда, что я нахожусь рядом со своим соулмейтом, убивает его. В том состоянии, в каком сейчас находится моя родственная душа может быть достаточно лишних тридцати секунд, чтобы можно было ехать уже не в больницу, а в другое место. Туда, где уже нет никакой надежды.       Я остался один в пустой квартире, пытаясь понять, что мне стоит делать в первую очередь. Взгляд сам зацепился за лежащий неподалеку телефон. В нем нет нужных номеров, но есть нужный контакт в приложении и я пишу Диме. Рассказываю все в голосовом, удивляясь, как меня больше не пробивает на слезы и прошу передать все это родителям Антона. Сам я не смог бы, не хватило бы ни сил, ни выдержки, ни храбрости.       Дима все понимает. Кажется, они обо всем знали уже давно. Наблюдали, готовились. Возможно даже пытались вразумить Антона, но он же упертый. Ему что в голову запало, он никогда от этого уже отступится.       Трубку из рук мужа вырывает Катя. Ее голос звучит более обеспокоенно, она почти плачет, хмыкая, но держит себя в руках. Из всех нас Катя сильнее и отчаянней надеялась на ученых, раз за разом сдавая кровь и проходя многочисленные тесты. Ей обидно, что они не успели и ей страшно, что это опоздание может быть роковым.       На фоне слышится голос Димки, он просит Катю не волноваться, иначе это может сказаться на ее самочувствии и на ребенке. Я прошу ее об этом же, но она на это лишь нервно фыркает и продолжает успокаивать меня. Говорит, что я могу приехать к ним, просит не винить себя и уверяет, что с родителями Антона они разберутся сами, а я, если пожелаю, могу остаться за кулисами.       А я хочу только одного - вернуться на несколько дней назад и найти в себе силы отправить Антона в свой дом. Каждый раз, когда я пытался начать с ним этот неприятный разговор, он либо успешно уходил в другую комнату, ни на что не обращая внимания, либо перебивал и сам менял тему на ту, что нравилась ему больше.       А я сдавался... Каждый раз откладывая беседу думал о том, что еще одну ночь можно подождать, что это ни к чему страшному не приведет.       Связь соулмейтов за то время, что мы жили вместе, не обошла стороной и меня. У меня ухудшилась память, я больше не мог быстро запоминать реплики своих ролей, слабость, постоянные головные боли и боли в животе. Колени начали хрустеть, волосы выпадать, а внезапные порывы рвоты превратились во что-то обыденное.       Я прекрасно помнил о том, что произошло в Сочи и это делает мою вину еще более страшной и значимой. Как более старший, проживший порядком больше лет, чем свой партнер, я должен был в первую очередь думать своей головой, а не тем, что в нашем мире принято называть любовью. Это чувство съедало меня изнутри, борясь со страхом хоть на какое-то время разлучиться со своим родным человеком.       Той ночью ко мне приехал Серега, ему обо всем рассказал Дима и попросил поддержать меня, ни на минуту не оставляя меня одного. Они с Катей почему-то решили, что я могу наложить на себя руки, но это последнее, что мне тогда хотелось делать.       Друг притащил с собой бутылку дешевого коньяка, но под закуску перченого бессилия и бесконечного самокопания шло получше любого из других возможных вариантов.       За разговором и жалостью к себе мы так и не допили коньяк, уснув лишь утром, когда солнце начало подниматься из-за горизонта, освещая спрятанные от зимней жестокости квартиры. Сереге повезло больше - он удобно устроился на диване в общей комнате, а я так и остался на кухне, голову уместив на сложенные на столе руки. Взгляд мой падал на плиту, рядом с которой стояла турка. Антон красиво называл ее "джезвой" и после приезда от родителей научил меня правильно ею пользоваться. Как оказалось, ее не нужно подогревать несколько раз, это работает лишь с плохим кофе, чтобы вытащить из него единый возможный вкус - горечь.       Антон многому научил меня. Будучи еще подростком, только-только вступающим во взрослую жизнь, он знал и понимал гораздо больше, чем пробитые неудачами диванные советчики.       Мой парень научил меня правильно варить кофе, находить время в тех днях, что были полностью забиты ненужными делами. Научил быть терпеливым, помог дать второй шанс Алене, а самое главное — он научил меня любить. Так, как я всегда хотел. Чтобы без отступлений, без всяких "но" и "если", а просто "потому что".       Я уснул прямо на кухне, в столь неудобной позе, и проспал так около часа, пока громкий будильник Сереги не разбудил нас обоих. Мы безбожно опаздывали на работу, медленно перебирая ногами по хрустящему снегу и думая о своем. До театра тем утром я так и не дошел, вопреки указаниям фельдшеров, вызвав такси и назвав адрес нужной больницы.       К Антону меня тогда не пустили - не положено. Он лежал в реанимации, окруженный такими же тяжелобольными людьми. Некоторые из них только после операции, пробудут там несколько часов и их отвезут в общие палаты. Другие, привезенные в той стадии, когда уже не спасают, а просто ждут, лежат под бесконечными капельницами, изредка отдаваясь в руки медсестрам, чтобы они перевернули их на другой бок, иначе придется лечиться еще и от пролежней.       Говорят, у них еще есть шанс. Говорят, их можно спасти. Врачи смотрят на них уставшими глазами, меряют пульс и давление, назначают препараты, а через пару дней или, еще хуже, часов, их перевязывают медсестры. Остывающий труп связывают по рукам и ногам, подвязывая челюсть, чтобы она не открывалась, и увозят. Туда, где шанса уже нет.       И среди них, спокойных и отчаявшихся, лежал мой любимый человек, все еще не пришедший в себя. Приехавшим к обеду родителям Антона объявят - кома. И во всем этом виноват я. Нужно было внимательней относиться к его здоровью и, что еще более важно, нужно было быть более решительным.       С театром больше не складывается, я играю настолько отвратно, что, кажется, превращаюсь в юную Нину Заречную. Я перестал верить своим персонажам, смеясь над своими мечтами и, мало-помалу, разочаровался в себе и пал духом. У меня главные заботы о любви, постоянный страх за родного человека. Я был ничтожным, играл бессмысленно... Я не знал, что делать с руками, разучился стоять на сцене, не владел своим голосом. О, это ужасное состояние, когда чувствуешь, что играешь ужасно.       Я никто! Без него — меня уже нет.       Директриса устала от жалоб режиссеров и выписала мне отпуск. Она смотрела на меня с такой строгостью, что впору подписывать предсмертную записку. Говорила слишком много, часто повторяясь, время от времени переходя на повышенные тона, а перед тем, как отпустить, предупредила, что уволит меня, если после отдыха я продолжу играть так же паршиво, как последнюю неделю.       А дома началось самое страшное - меня поедало собственное сознание. Антон застрял в отделении реанимации и это не было хорошей новостью. Я заливал свое горе чем-то высокоградусным, особо не смотря на ценники, лишь бы не чувствовать, что частичка меня понемногу тухнет, оставляя внутри одно гребаное ничего. Там даже нет пустоты, съедающей и поглощающей, тяжелым грузом опуская в котел самобичевания.       Я часами смотрел на стену, ища себе оправдание, но каждый раз закапывал себя все глубже, отрезая все пути на отступление. Меня тянуло туда, куда не пускают, туда, где лежит мой человек. Время, словно сделав несколько крупных оборотов, отбросило нас назад, в то страшное прошлое, когда мы с Антоном еще не были вместе.       Ощущение, что я снова один накрывало с головой и било по вискам так сильно, что единственной здравой идеей казалась возможность застрелиться. Так, чтобы все мои мозги разнесло в разные стороны, размазав по стене. Каждая клеточка моего тела будто бы стала неполноценной, ища недостающую часть и перемалывая кости в порошок, а мускулы скручивая, словно старый канат на уроке физкультуры.       Еще никогда я не чувствовал себя настолько зависимым человеком. Наверное, как-то так ломает от мощных наркотиков, только у меня нет и шанса получить заветную дозу.       На дрожащих ногах дойдя до кровати и укутавшись в ней с макушкой, я не переставал вспоминать самые светлые воспоминания нашего с Антоном короткого пути: наше глупое знакомство, короткие встречи в подъезде, довольную улыбку на дальних рядах театрального зала, спешный переезд, утренние сигналы фонариками телефона, поцелуй перед Новым Годом, протею, что стоит на самом краю подоконника, первый совместный просмотр футбольного матча, уютные вечера, полные нежных касаний, поездку в Сочи, ночи рядом с любимым человеком.       Мы так мало прожили вместе, успев сделать и почувствовать чертовски много и неужели именно поэтому природа решила, что на этом счастья с нас хватит? Я чувствовал, как до моих вен и артерий пробирается озноб, мечтал вновь оказаться в родных, теплых объятиях и спокойно игнорировал надоедливый дверной звонок. Он, так и не исправленный, орал хуже футбольных фанатов, выворачивая все мои нервы на изнанку.       Помню, как все изменила Алена. Девушка, которой пришлось пережить слишком много только из-за того, что я встретил своего соулмейта. Она, изменившись, стояла гордо и улыбалась так легко, словно за те несколько дней, что мы не виделись, она нашла ответы на все интересующие меня вопросы.       Закрыв за собой дверь, она плавно прошла мимо меня на кухню. Я тогда хвостиком шел за ней, безразлично наблюдал, как она готовит две кружки бесцветного зеленого чая, пакетики которого зачем-то принесла с собой. Слишком тонко нарезает дольки лимона, опускает их в горячий напиток и, вымыв разделочную доску с ножом, с чувством выполненного долга поставила на стол две кружки ароматно пахнущего напитка. - Привет? - запоздало поприветствовал тогда я. - Давай без этого, - Алена улыбалась уголками губ, поглаживая края кружки. - Долго еще будешь страдать? Не хочешь попытаться хоть что-то сделать со своей жизнью? - Не хочу.       Подруга, смерив меня снисходительным взглядом, тяжело вздохнула. Смотрела на меня с вершины своего опыта и, забыв про все обиды, искренне хотела помочь. - Не отклоняй это предложение сразу, пожалуйста.       Я непонимающе смотрел на подругу, когда она, слегка закусив нижнюю губу, заискивающе смотрела мне в глаза. Я, замешкав, слабо кивнул, обещая себе не жалеть о согласии. Вскочив, Алена выбежала из кухни и вернулась спустя пару минут с моим телефоном в руках. Пароль мой она знала еще когда мы встречались и, прищурившись на пару секунд от старания, искала что-то, по ее мнению, важное.       Вытянув руку, она показала мне открытый контакт, давно уже забытый и даже случайно не попадающийся мне на глаза. "Никогда не пригодится" написано над двенадцатью цифрами, которые, если честно, я мог переписать с несколькими ошибками. У того человека был слишком плохой почерк. - Ты обещал не принимать поспешных решений, - напоминала подруга. - Подумай над этим хотя бы немного. - Зачем? - Арсений, ты же всегда был умным, - снова закусывала губу. - Не притворяйся, что ничего не понимаешь. Уж как я бы не была далека от всего этого, но серьезность человека и предложения понимаю. Для того, чтобы быть с Антоном, тебе нужны деньги, а этот человек может тебе их дать. Он же с самого начала на тебя глаз положил. - Это было слишком давно... - Не преувеличивай! Слишком давно - это несколько лет, а тут... Арс, ты всегда будешь важным для меня человеком. Мы с тобой столько лет знакомы, что я свою жизнь без тебя уже не представляю. Думала, буду твоей девушкой, женой, но не вышло у нас. Быть другом, знаешь, оказалось тоже неплохо! - Я предал тебя. Столько всего обещал и ничего не сделал. Второй раз предавать дорогого мне человека я не хочу. - Ты и не предаешь, ты выгрызаешь еще один шанс. Но на этот раз уже такой, что не заставит вас страдать.       Помню, как опускал глаза в пол, обещая подумать. Алена спокойно сидела напротив меня, большими глотками допивая свой чай, все еще не успевший остыть. Она, выдержав долгую паузу, слабо обняла меня, едва ли касаясь плеч локтями, головой не касаясь щетинистой щеки и, оставив меня со своими мыслями, ушла.       Я спал тогда всю ночь, думая и взвешивая все за и против. Луна, светившая через не зашторенное окно, будто бы насмехалась над моей нерешительностью. Кажется, я сосчитал той ночью все звезды на темном небе прежде, чем окончательно принять решение.       Возможно, оно окажется неправильным. Возможно, мне нужно было сначала посоветоваться с друзьями, а не рубить с плеча. Возможно, поступить так - это все же правильно выбор.       С утра, как только зазвонили мои так и не выключенные будильники, я уже поскальзывался, вылезая из прохладной ванны. Мне нужно было освежить мозги, чтобы окончательно решиться на задуманное, иначе я всегда мог бы пойти на попутную.       В театре мое внезапное увольнение приняли спокойно, будто бы уже знали, что я приму такое решение. Говорили, что ждали этого, понимали - я не задержусь надолго в их маленьком театре, попытаясь пробиться куда-то выше. А я вот совершенно за другим гонюсь, но их все же покидаю.       Ребята обнимали меня, намекали на бурное прощание, но я профессионально делал вид, что не замечаю их намеков. Директриса, по поводу переезда в другой город, отпустила без двухнедельной отработки, подписав заявление задним числом.       Скрывшись от всех, мы с Катей и Сережей сидели в костюмерной, пили противное красное вино и честно пытались верить в здравомыслие моего поступка. Мы понимали, что это один из вариантов, который может помочь наладить мою личную жизнь и перестать жить в вечном страхе потерять родного человека, а может и все окончательно разрушить. Антон... Мой Антон, из-за связи родственных душ впавший в кому, останется здесь один.       "Не один" - вторили друзья и я знал, что они правы.       Помню, как стоял под окнами реанимационного отделения, даже не зная, в какой именно палате лежит Антон. Я смотрел на то, как покрытые изморозью деревянные окна играют светом солнца, а внутри, по ту сторону мутных стекол, святой случай играл с жизнью.       Мне тогда казалось, что, уходя, я оставил под теми окнами все живое, что еще успело сохраниться во мне. Я извинялся, что не остаюсь рядом с ним, что вынужден оставить на какое-то время и даже мечтать не мог, чтобы Антон простил меня.       Чтобы очнулся и простил. Несмотря ни на что: ни на то, что я не смог уберечь его, ни на то, что сам принял решение о переезде в Москву, не дождавшись, когда он придет в себя. Я когда-то обещал ему, что все решения мы с ним будем решать совместно, но раз за разом нарушал свою клятву, поступая так, как мне казалось правильным.       Тем же вечером я позвонил по номеру, который, казалось, в прошлом, никогда мне не пригодится. Минут двадцать я слушал длинные гудки, оставив после себя десятки непринятых, но дозвониться так и не смог.       Три бесполезных вечера, три дня, проведенные в ожидании, три утра, начавшиеся в пять часов и на все это один я, полный ожиданий и надежды. Это могло длиться сколько угодно и я начал понимать, что каждый раз, просыпаясь, я теряю большую часть своей веры и рано или поздно ее не останется совсем и я сдамся.       Наскоро собрав чемоданы, я что-то оставил в квартире у Сереги, чтобы не перевозить слишком много вещей. Друг смотрел на меня, как на умалишенного, но мое желание делать хоть что-то существенное понимал, а потому он был единственным, кто провожал меня на автовокзале.       Я оставил ему ключи от квартиры и он обещался отдать их хозяйке на этой неделе. В Воронеже оставалось еще слишком много незаконченных дел, но если я останусь еще хотя бы на пару дней, то меня может уже не остаться в этой пустой, истерзанной болью и обвинением во всем только себя, оболочке.       Колеса мерно постукивали о рельсы, пока я, вглядываясь в горизонт, пытался придумать запасной план. На телефоне открыта фотография Антона, что я сделал в тайне. Он тогда сбежал от друзей, солгав что-то им, как солгал мне, что телевизор у них с Ирой сломался и мы, оставшись друг с другом наедине, смотрели футбол под две кружечки ароматного, но все же неправильно сваренного кофе. Подумав немного, ставлю ее на обои в телефон и уже как-то даже привычно, зная все цифры наизусть, в очередной раз звоню на "не пригодившийся" номер. Вызов принимают сразу, позволяя прозвучать лишь паре долгих гудков и я слышу растерянное: - Алло... Кто это? - Вячеслав Зарлыканович? - давлюсь воздухом, но продолжаю говорить дальше, опасаясь, что мужчина положит трубку. - Это Арсений Сергеевич Попов из Воронежского театра. Вы ставили у нас Новогодний спектакль, я играл в нем Шерлока, помните? - Арсений Сергеевич, - пробует он на вкус мое имя, смакуя каждую букву. - Почти год прошел с нашей последней встречи. - Да, Вы помните... - отсекаюсь, боясь продолжить разговор. Боюсь получить отказ. - Вы оставили мне свой номер телефона. Сказали, если решусь выступать под Вашим началом, могу смело звонить. Предложение еще... - откашливаюсь, отчетливо слыша, что голос мой звучит жалко. - Предложение еще в силе? - Хотел бы я сказать, что нет, но не могу. Вы нужны мне, Арсений, для воплощения моей мечты. Приезжайте в Москву и напишите мне на ватсап, как прибудете. Я подготовлю договор, если Вы не против? - Нисколько.       Короткого ответа хватает Вячеславу Зарлыкановичу, чтобы довольно хмыкнуть и отключиться без какого-то намека на прощание даже из простой вежливости. Разговор, густым туманов повиснув в воздухе, бьет своей незавершенностью, а договор на словах - слишком слабой причиной для скорого переезда. Но сумки собраны, концы подвязаны, а в Москве уже забронирована гостиница на первые два дня.       Опустив взгляд, я успеваю поймать момент, когда экран переходит в режим блокировки, яркое фото Антона сменяется темным экраном. Так некстати начав верить в приметы, я сильно зажмуриваюсь и, словно мантру, шепчу себе, что так рано мой любимый человек не сдастся.       И пока он ведет неравный бой за жизнь, я пойду на что угодно, лишь бы у нас с Антоном был еще один шанс.