Аллелопатия

      Я научился просыпаться рано утром, задолго до того момента, как зазвонит первый будильник. Их на телефоне штук шесть и я все еще не доверяю своему организму, последние полтора месяца безошибочно выделяя не больше пяти часов на сон.       Когда я просыпаюсь, Арс либо с наслаждением сопит мне в шею, рукой обвивая выпирающие ребра и иногда смешно причмокивая, либо, отвернувшись и свернувшись калачиком, оттесняет меня к краю кровати. Из всех людей, что я знаю, только он умеет спать так: полностью сохраняя свою естественную красоту, отключаться от внешнего мира и спать с наслаждением, смакуя каждую секунду долгожданного отдыха.       Я пытаюсь незаметно отодвинуться, вытащить из под него отлежанную руку, но Арс недовольно хмурится, сжимая руку на ребрах и мне ничего не остается, кроме как сдаться и пролежать так еще некоторое время. Обычно на то, чтобы решиться на очередной рывок, у меня уходит не больше получаса, за это время ныть начинает не только рука, но и спина, а в голове больше не остается мыслей, которые я мог бы раз за разом пережевывать.       Сегодня Арс спит особенно сладко, пуская слюни на мою домашнюю футболку, которую теперь уж точно надо постирать, и при виде его такого расслабленного, не обремененного жизненными проблемами я решаюсь потерпеть ноющую боль еще какое-то время.       Проходит около часа, мой парень все еще предательски сопит, вызывая дикую зависть и терпеть отсутствие какой-либо деятельности становится совершенно невозможно. Сопли вновь напоминают о себе, заполняя нос, вынуждая истошно дышать через рот и то и дело грозясь капнуть на щеку сонному мужчине. Что-то щекочет изнутри, прямо около родинки на кончике носа, и я понимаю, что вставать надо срочно, иначе разбужу своего парня громким чихом.       К слову, Арс настоящее мое самочувствие так и не раскусил. Он сам чувствует себя странно, как я после первой недели нашего сожительства, легкая слабость и сонливость, ничего более, а вот меня явление родственных душ подкосило сильно. Парень мой, наверное, не такой уж и хороший актер, раз до сих пор не смог раскусить истину моей дерьмовой игры.       Поднявшись на локте и другой рукой осторожно отодвинув голову Арса со своего плеча, я медленно присел на кровати, ногами коснувшись холодного пола. Тапочки закинуты где-то около дивана в общей комнате, а потому мурашки табуном проходят по уже окончательно проснувшемуся телу, взбадривая и уменьшая головокружение вдвое. Это ужасное ощущение появилось не меньше двух недель назад, заставляя меня ненадолго задерживаться каждый раз, как я менял свое положение в пространстве.       Задержав дыхание на долю секунды, Арс с усилием выдохнул и об этом нам тоже стоит поговорить. Мы, скорее всего, выбрали одну и ту же технику скрытности, погрязая во лжи и своем ухудшающемся самочувствии.       Накинув одеяло на плечи своего парня, я медленно направился в ванную. Голова все еще кружилась, а слабость вынуждала делать все неспеша и оправдываться ленью и сонливостью.       В ванной уже почти ритуал - высморкаться от души, но тихо, так, чтобы никого не разбудить и не вызвать подозрений. Дальше - умыться, почистить зубы - именно с зубной щетки все и началось. Я закинул ее в стакан на туалетной полке в тот самый день, как вернулся от родителей и так она здесь и осталась, как немое намерение добить себя полностью. Но так, чтобы медленно и со вкусом.       Дальше теплый душ. Обязательно после того, как умыто лицо, иначе есть возможность подавиться водой и задохнуться - не очень приятное дополнение к любви до гроба. Теплая вода окончательно смывает мурашки, согревая еще более худощавое тело. Прохладный душ мой организм уже не вывозит, усиливая и насморк, и головокружение, и опасение относительно своего будущего.       После, необходимо вытереться насухо, так, чтобы практически стереть верхний слой кожи, иначе даже мои выдающиеся навыки актерского мастерства ничего не скроют от Арсения. Он, кажется, еще дрыхнет, а это значит, что время еще есть и все идет по плану.       Переодеваюсь быстро, пытаясь не замерзнуть, но вновь и опять путаюсь в штанине и чуть ли не падаю, на вдохе выдавая емкое русское. Мой парень к такому привык, а потому спокойно спит дальше, пока я в другой комнате роюсь во внутреннем кармане своей объемной зимней куртки. Там, в одной из пачек из под сигарет блистеры необходимых препаратов.       Красные для повышения давления, желтенькие для рассасывания обволакивают горло, предотвращая чихание. У них у обоих в побочке повышенная слабость и я отчаянно думаю — куда уж больше. Звездочка-карандаш для ингаляции, витамины и белые противные для поддержания иммунитета в более-менее активном состоянии. Их у фармацевта я выпросил со слезами и двумя бутылочками шампанского. На одну она никак не покупалась.       Прячу таблетки, доставая из правого кармана мятую пачку с сигаретами. Их там осталось штуки три-четыре, на сегодня хватит, а вечером придет зарплата и нужно будет закупиться сразу на весь месяц.       На кухне открываю окно и тут же закрываю его, съежившись от холода. Декабрь — не май месяц, теплым ветерком ласкать не намерен. Закуриваю над раковиной, включая вытяжку над газовой плитой и выдыхая аккурат в жужжащий колпак, но большая часть дыма так и остается в помещении.       В общей комнате копошится Арс, проснувшийся и бодрый, он что-то напевает себе под нос. Я уверен, он сейчас слегка пританцовывает, готовясь к новому дню. - Тош, доброе утро! - он даже не заглядывает в приоткрытую на кухню дверь, направляясь к ванной и ,уже взявшись за ручку, принюхивается и дополняет: - Я же просил тебя не курить в моей квартире! Пожалуйста, либо выйди на балкон, либо потерпи до того, как мы выйдем на улицу.       Вытяжка работает отвратно, пыхтит и жужжит, совершенно прекращая втягивать дым и я, чертыхнувшись тушу сигарету о собравшуюся воду у слива в раковине. Она недолго шипит и это единственное, что я слышу - Арс продолжает ждать моего ответа. - Прости, - задыхаюсь на выдохе, закашлявшись и между вдохами произношу краткое: - Доброе!       В холодильнике Арса фастфуда больше, чем полезной еды. Бумажный пакет из Макдональдса пропитался от беспорядочно сваленных в него картошки фри и наггетсов, рядом бургер из KFC, пицца из быстрой доставки у самой стены, даже стаканчик с кофе из какой-то третьесортной кофейни, фиг знает почему уже три дня хранившийся между маминой хреновиной и вчера вечером приготовленным тестом для блинов. Слабо пьяный я собирался их пожарить, но Арс слишком быстро уснул, а делать что-то глубокой ночью только ради себя уже не хотелось.       Алкоголь, да, стоило бы исключить, пока я принимаю таблетки, но это могло бы вызвать ряд вопросов у моего парня, а потому я решил наслаждаться жизнью до последнего. Звучит не очень радужно, но семицветного уже слишком много в моей жизни.       Пока Арс плещется в душе, ставлю тонкую сковороду на плиту и, решив не выключать бесполезную вытяжку, нагреваю сталь до нужной температуры. Блины получаются тонкими, ровными и поджаристыми - бабушка научила, когда мы ездили чинить пол на крыльце их с дедой дома. Она женщина хоть и старая, но работу по дому делает быстро, нагибаясь, чтобы подмести под диваном и ползая на табуретах, доставая блюдца с верхних полок на антресоли.       На кухню Арс заходит с одним лишь полотенцем на бедрах, хмурится от так и не выветрившегося сигаретного дыма и открывает окно на микропроветривание. Меня тут же потряхивает, как только холодный поток воздуха касается щиколоток, проглядывающих из под коротких носков с изображением конопли. Мурашки окутывают все тело, принося жуткий дискомфорт, какое-то неприятное чувство постоянной настороженности и совершенно не хотят покидать тонкий слой кожи. - Хорош, - шепчет, целуя лопатку и обнимая за талию. - Нам выходить уже скоро, потом дожарим.       С досадой смотрю на прозрачный большой мерник, теста в котором осталась ровно половина от исходного и, выдохнув, прижимаюсь спиной к еще мокрому животу своего парня, затылком ложась на его плечо. Так спокойно, приятно и как-то по семейному он, не отходя, вынимает у меня из руки деревянную лопатку и выключает плиту. Последний блин успел прожариться только с одной стороны и сейчас смотрел на нас недовольным сырым тестом и большими вздутыми пузырьками. - Арс, перевернуть его надо.       Но лопатка уже летит в раковину, а сам мужчина отстраняется и, забирая блин с самой верхушки маленькой башенки, я бы даже сказал - одноэтажки, достает из холодильника трехдневное кофе и отправляется в спальню.       Настроение готовить безвозвратно потеряно, хочется лишь ластиться и обниматься. Арс успевает одеться за пару минут, как раз столько я трачу на то, чтобы закрыть сковороду с недоготовившимся блином крышкой, вымыть лопатку, смыть остатки пепла от сигареты, запнуться на выходе из кухни и залипнуть напротив любимого человека, раз в сотый вглядываясь и запоминая каждый миллиметр его тела. - Может, останемся сегодня дома? - пытаюсь прилично заправить постель, но с дрожащими руками это плохо выходит. - Залипнем на весь день на какой-нибудь сериал, или наконец-то фильмы Марвел начнем смотреть. Я за попкорном сгоняю в киношку поблизости. - Тош, - мягко тянет он. Видно, что хочет согласиться. - У меня работа, ты же знаешь. У нас к Новому году "Шерлока" утвердили, скоро показы начнутся. Еще и новый спектакль недостаточно отрепетировали. Давай так, если я сегодня ни разу не запнусь во время генеральной репетиции и не забуду ни одного слова, то завтра останемся дома, хорошо? - Завтра или сегодня, что это изменит вообще? Днем раньше, днем позже, а хочется-то сейчас! - Я отпрошусь пораньше, - улыбается лучезарно и этому невозможно противостоять. - В час или два, дома буду к трем.       Сдаюсь, с силой рухнув на кровать. Покрывало мнется еще сильнее, одеяло под ним скручивается в центре, а лицо Арса не меняется. Он садится рядом, легким движением убирает непослушную челку с глаз, намекая, что мне уже пора бы пойти подстричься и я чуть приподнимаю голову, чтобы кончиком носа еще раз коснуться его руки, когда тяжесть его пальцев перестала ощущаться на мокром лбу. - У меня сегодня две пары, потом окно и должна быть физкультура. Но на кой, скажи, она нужна нам, менеджерам? Мы жопу протирать на стульях будем, так что домой вернусь еще раньше тебя.       Арсений кивает, наклоняясь и поднимая с пола мой телефон, от будильника которого он проснулся. В последнее время все чаще в одиночестве, заставая меня то на кухне, то в коридоре, только только успевшего положить во внутренний карман сигаретную пачку с блистерами таблеток.       Времени до первой пары еще остается предостаточно. Мы медленно одеваемся в коридоре, в этой узкой коробчонке хватает места нам обоим и мы даже не толкаемся, не наступаем друг другу на ноги, не бьем случайно под ребра локтями. Я незаметно придерживаюсь о стену, чтобы головокружение не так сильно било по вискам и дезориентировало, и стараюсь широко улыбаться, когда Арс оставляет легкий поцелуй на моих губах, протягивая руку под мышкой и открывая дверь.       В автобусе становится хуже, укачивает как неподготовленного матроса на кругосветном путешествии и я всерьез боюсь, что заляпаю своему парню пальто еще не успевшими перевариться блинами - первые три ожидаемо были комом, а потому автоматически становились завтраком повара.       Я выхожу через семь остановок, с половиной людей из автобуса, мне еще нужно сделать пересадку, а вот Арсу надо ехать еще минут двадцать и потом еще пройтись пешочком совсем немного. Мне до универа ехать, в принципе, пять остановок и время благосклонно уступает мне лишние минуты. Ничего страшного не произойдет, если я немного опоздаю, но трястись снова в автобусе уже нет сил: голова кружится, трещит, вот-вот готовая расколоться пополам, желчь выходит из желудка, оставляя на языке неприятный привкус и эти дурацкие сопли уже мешают нормально дышать.       Вдыхаю звездочку для ингаляции, капаю назальные капли, вытираю проступившие от жгучего запаха слезы и только потом, быстрым шагом, направляюсь в универ.       Нужный кабинет наполнен громкими голосами даже после пятнадцати минут после начала урока. Одногруппники, скучковавшись в маленькие группы, что-то заинтересованно обсуждают, пока я прохожу на любимую последнюю парту и вываливаю на столешницу пустую новую тетрадь с синей гелевой ручкой. Справа от меня Оксана неотрывно что-то печатает в телефоне. Только она успевает одно сообщение, как приходится писать другое. Не сдержавшись, она вновь уезжала к Наташе, сказав Леше, что хочет навестить свою хорошую подругу и вернулась из своего маленького путешествия только вчера вечером.       Скрипя стулом, пододвигаюсь к ней поближе, пытаясь заглянуть через плечо, но она тут же ставит телефон на блокировку и поворачивается ко мне со слегка упрекающим взглядом. Глаза ее красноватые, опухшие, на голове черти знает что - то ли неудавшийся хвост, то ли култушка слишком сильно растрепалась. - Леша обо всем узнал, - шепчет подруга, отодвигая телефон на край стола. - О моих поездках, о переписках и о том, что Наташа не просто моя подруга.       Оксана шмыгает носом, готовая в любой момент разрыдаться. По ее щекам одиночно текут маленькие слезы, оставляя тонкие дорожки, но взгляд остается сдержанным. Она уже так устала плакать, устала пытаться вернуть свою жизнь в нормальное русло. В те времена, когда переживаний было немногим больше, чем "чуть-чуть", а улыбаться хотелось каждый день.       Словно посмотрев на себя в зеркало, подруга, морщась от боли, распускает свои волосы. Они непослушные, привыкли уже к заплетенному на затылке состоянию и аккуратной волной ниспадать к пояснице уже не хотят. Запутывая пальцы в локонах в бесполезной попытке привести свой внешний вид в порядок, Оксана вздыхает и вытирает щеки от влаги. - Тох, он бросит меня. - шепчет, руками тянется к телефону, но одергивает себя в последний момент и прячет руки под партой. - Не знаю, как он узнал обо всем. Я же почти никому об этом не говорила. Думаю, может, он сообщения от Наташи увидел в моем телефоне. Я пароли не ставлю, ты же знаешь.       Киваю, приобнимая подругу за плечи. В кабинет входит опоздавший учитель, запыхавшись, он одним взглядом просит всех разойтись по своим местам и одногруппники нехотя слушаются. - Вы уже разговаривали об этом? - Нет, он позвонил мне вчера, сказал, что обо всем знает, а я испугалась и настолько запаниковала, что бросила трубку. Вышло не очень хорошо, но у меня смелости не хватает ни ему в глаза смотреть, ни голос его слушать. Он же важен для меня, понимаешь? Он, наверное - это все, это я! - Ты любишь его, - шепчу, наклонившись поближе к подруге. - Может, тебе стоит оборвать связь со своим соулмейтом? Сама же говорила, что она пытается жить так, словно у нее нет никакой родственной души. У нее свадьба скоро. - Они знакомы месяц! - Это не важно - любовь не терпит, когда ее считают годами или, тем более, месяцами. Она либо есть, либо ее нет вообще, а раз она решилась на такой важный шаг, то что-то да екнуло в ее сердце при виде того мужчины. - А, может, нет! - возражает подруга, зло откидывая волосы за спину. - Может, она это на зло мне делает. Может, она просто пытается избавиться от прошлого. - Вот именно, она с прошлым своим прощается! Она идет вперед, понимаешь, она живет! Знаешь, Оксана, я раньше сохранял нейтралитет, позволяя тебе самой выбирать, как поступать. Но... Но, как хороший друг, я скажу тебе кое-что - попытайся и ты отпустить прошлое, поговори с Лехой и возьмись поплотней за учебу. У нас полгода до выпуска осталось.       Подруга на меня не смотрит, лишь плотно сжимает губы, кусая верхнюю маленькими зубами и любезно улыбается преподавателю, когда он с подозрением смотрит на нас.       До конца пары Оксана сидит, как на иголках, то и дело залипая в социальных сетях. Она себя потерянной не считает, как не считает и брошенной, но на сердце все равно так тошно и больно, что не считать себя предателем она не может. Силится, ищет себе отговорки, прячется за высокой стеной вынуждающих ситуаций, но поступки свои оправдать все равно не может.       После звонка, что не решает должным счетом ничего - нам еще два часа сидеть в этой душной аудитории, Оксана вскакивает со своего места и дергано, останавливаясь после каждых шагов пяти, направляется к выходу. Там ее ждет Леша, одним плечом прислонившись к дверному косяку. Взгляд у него потерянный, он его у своей девушки одолжил и возвращать не собирается.       Оксана останавливается слишком близко к своему парню, отчаянно пытаясь не смотреть ему в лицо, а рукой сжимает край его длинной футболки. На ее глаза снова наворачиваются слезы, они жгут глаза и опустошают душу, заставляя едва слышно всхлипывать, подергивая плечами. Леша свою девушку не бросает, прижимает к себе и, что-то шепча, выводит ее из аудитории.       Парень подруги свою родственную душу никогда не встречал и надеялся, что так никогда и не встретит. Он смотрел на Оксану и видел в ней смысл своей жизни, будто бы судьбой было прописан их союз задолго до того момента, как они встретились.       Только вот в нашем мире судьба людям другие союзы прописывает. Те, что полны боли и риска, вынуждая их либо отказаться от своих чувств, либо жертвовать собой. Со звонком головная боль усилилась, сопровождая собой легкую одышку. Пару раз пшикаю ингалятором, дышу глубоко и пытаюсь найти выход из сложившейся между нами с Арсением ситуации.       Он убивает меня. Не так, как это бывает в фильме: пулей в сердце или ядом в темном нефильтрованном, но так, как пишут в дешевых бульварных романах - своей любовью, медленно, но верно.       Нам стоит поговорить. О том, кто мы на самом деле, о том, как влияем друг на друга и о том, что нам пора бы уже разъехаться. По разным квартирам, но соседним домам, пока кто-то из нас не оказался заколоченным в гробу и не спущен под землю.       Оксана вбегает в аудиторию только когда заканчивается пара и пора бы уже идти на обед. Она быстро прощается со мной, скидывая свои тетрадь и ручку в маленький рюкзак и сразу же убегает к ждущему ее Леше. Через минуты две от нее приходит сообщение, в котором она обещает все объяснить, но чуточку позже. Сейчас, говорит, не время.       Времени, к сожалению, всегда не хватает.       Пока все бегут в столовку, я спускаюсь к раздевалке и пытаюсь затеряться среди пестрого вороха зимней одежды. Ноги подкашиваются, я хватаюсь за чью-ту куртку, пытаясь не упасть на колени и срываю кому-то на одежде петельку. Дышу загнанно, пытаясь выровнять дыхание, приветливо улыбаюсь сидящей в дальней углу гардеробщице. Она, похоже, получает зарплату за охрану своего стула. Вешаю чужую куртку за капюшон, одеваюсь нарочито медленно, не с первого раза попадая ступнями в кроссовки, но засунуть в них еще и пятки оказывается заданием куда труднее.       На улице становится легче, будто крылья за спиной раскрываются, даря свободу и избавляя от боли. В кармане помятая пачка с сигаретами, но курить уже как-то не особо хочется, лишь бы до дома добраться без происшествий.       Да, нам с Арсением определенно стоит сегодня поговорить. До сегодняшнего дня я пытался игнорировать тяжесть своего состояния, все на что-то надеялся, ждал чего-то, как дурак! А вытворить дурман из головы нужно уже сейчас, пока все не стало гораздо хуже, пока еще можно хоть что-то исправить.       Я жил в квартире Арсения. Игнорировал все его серьезные разговоры, упирался, когда он меня выгонял к Ире и, размашисто на все маша рукой, повторял: "Все в порядке, я здоров и если мой иммунитет начнет подводить - скажу обязательно".       Я врал. Каждый день. С каждой фразой.       До дома я добираюсь короткими перебежками, то проезжая пару остановок в автобусе, то, ориентируясь по картам, пешочком проходя несколько поворотов. Впервые за все время я чувствую себя настолько плохо, что даже крепко стоя своими двумя на плотном снегу ощущая , как весь мир уходит из под ног.       Дома полупрозрачные шторы задвинуты к краям гардины и дневного света, кажется, слишком много. Он режет глаза, тонкой нитью боли пронзая от самого зрачка до затылка и даже то, что я с остервенением попытался зашторить окна самочувствие мое улучшило едва ли на половину.       Добравшись до кухни, курю судорожно, дрожащими пальцами сжимая мятую сигарету. В какой-то момент она ломается пополам от слишком сильной хватки и тлеющий окурок прожигает темное пятно на линолеуме.       В голове туман, вокруг - дым, вытяжка работает все так же плохо и я, закутавшись в свою куртку, открываю окно. Холодный воздух освежает, дает вдохнуть полной грудью, успокаивая мысли.       Сегодня все по-другому, слишком резко, ярко и отчетливо. От нечего делать начинаю дожаривать блины, выливая слишком много теста и доставая на большую чашку что-то больше похожее на большие оладушки.       Арс возвращается, когда все оладушки уже готовы, а я, стоя напротив открытого окна, никак не мог надышаться свежим воздухом. - Не замерзни, - устало произносит он, скручивая недоблинчик трубочкой. - Научишь меня так же вкусно их готовить? - Если хочешь. - закрываю форточку, подходя к своему парня и обнимая его, подбородком устроившись на его плече. - Я так устал сегодня. - Давай тогда сделаем попкорн, расcтелим постель и включим что-нибудь на ноутбуке.       Я довольно улыбаюсь, выдыхая прерывисто, сжимая его плотную водолазку. Арсений, губами коснувшись моего виска, отстраняется и вытаскивает из пакета попкорн с солью. Я жалею об этом пару минут спустя, когда резкие хлопки ударяют по мозгам так, что впору получить серьезное психическое ранение. - Может, нового человека паука посмотрим? - пытаюсь не оборачиваться, стоя на пороге между кухней и общей комнатой. - Вроде хотели же как-то.       Арсений соглашается и я наконец-то могу оставить его одного, убегая подальше от этих чудовищно-громких хлопков воздушной кукурузы и оставляя куртку на диване в общей комнате. Я с трудом добираюсь до спальни, гребанную кучу времени пытаясь просто расправить постель - уголки покрывала то упорно не сходились друг с другом, то выпадали у меня из рук. - Я немного перегрел, - Арс подходит незаметно, поднося к моему носу открытую бумажную пачку с попкорном. - Мне кажется или пахнет горелым?       - Забей, Арс, так съедим!       Перед глазами все плывет, дыхание перехватывает и легкая одышка начинается вновь. Пытаясь не выдать своего самочувствия поп корн - это последнее, что меня волнует. - Тош, что с тобой? - чувствую родные руки, заботливо прикасающиеся к моим плечам. Кажется, он говорит что-то еще, но громкий звон в ушах заглушает его голос. - Арс, кажется, я заврался, - дышу большими вдохами, выпуская воздух из легких с силой и глухим хрипом. - Мне плохо, Арс. Совсем плохо.       Ноги предательски подкашиваются, но на этот раз у меня не хватает сил встать из полуприседа или за что-нибудь ухватиться. Арс перемещает свои руки мне под подмышки, аккуратно укладывая на так и не расправленную до конца кровать, а рядом так отчетливо чувствуется привкус сожженого поп корна.       Силюсь что-то сказать, в бессилии открывая и закрывая рот, не издавая никаких звуков, а надо мной Арс, кажется, плачет. У него на лице большими буквами написано "истерика". Он звонит по телефону, что-то выкрикивает в трубку, потом мне и все это как в немом кино.       Арс продолжает плакать, его крупные слезы скапливаются на подбородке, падают куда-то в район моей шеи, а я про себя думаю, что это последнее, что я хотел бы видеть сейчас.       Возможно, это последнее, что я вижу...       И, боже, как же хочется, чтобы Арс сейчас улыбнулся!