Аллелопатия

      Проснувшись, я не сразу смог открыть глаза. Налитые тяжестью веки и слипшиеся ресницы дали мне маленькую фору: я лежал на проваливающейся пружинной кровати, укрытый легким одеялом и, явно чувствуя запах лекарств, пытался думать о хорошем.       Последнее, что я помню — слезы Арса. Он что-то говорил, пытался дышать ровно, но собственное бессилие так отчетливо виднелось в самом дне глаз, почти на подкорке его сознания и скрыть это было невозможно. Это что-то яркое, тягучее, убивающее медленно, но с такой силой, что каждый день будет отдаваться болезненным флером.       Я оставил его тогда. Не в силах больше бороться со связью соулмейтов, сдавшись и так и не открывшись, закрыл глаза. Мне казалось, что это навсегда. Казалось, что я вижу его в последний раз. Что я — это одна из множества копий Игоря.       Но я жив, очнулся, чувствую легкую боль в локте и немного, самую капельку, облегчение. Все, вдруг, становится так просто и понятно, что думать не хочется вообще. Будто бы кто-то выложил на стол передо мной все ответы и шаблоны, по которым стоит жить в этом мире, избавив меня от дальнейших решений и неверных поступков.       Попытавшись сглотнуть, понимаю, что у меня это не получается. Боль саднит горло и я запоздало понимаю, что это трубка от аппарата, помогающего мне дышать. Локоть начинает болеть сильнее, такая противная тянущая боль, что в первую очередь хочется почесать руку, чтобы избавиться от неприятного ощущения, и только потом избавиться от сильного раздражителя.       Голос медсестры врывается в сознание раскатом грома, будто за то время, что я был без сознания, все мои настройки сбились до заводских и теперь нужно снова учиться воспринимать окружающий мир. Девушка останавливается около моей кровати, перестав шаркать обувью по полу и аккуратно ощупывает саднящий локоть. Боль усилилась, прошибая короткими импульсами до самой кости и я, неприятно поморщившись, глухо промычал в трубку. — Вы очнулись? Можете открыть глаза?       Морщусь от невозможности сделать даже такое простое действие безболезненно. Яркий свет режет глаза, когда у меня наконец-то получается расклеить ресницы. Белые стены сливаются с таким же белым потолком, а халат девушки, неожиданно темно-красного цвета, слишком разительно отличается от всего окружающего темным пятном. — Дышите спокойно, — просит медсестра, считывая мои показатели с экрана рядом стоящего аппарата. — Я сейчас позову врача.       Она уходит, оставляя меня одного вместе с такими же тяжелобольными, как и я. Их аппараты так же коротко и мерно пищат, как и мой, создавая сбивчивую мелодию.       Врач приходит спустя пару минут. Щуплый, маленький, с висящим, как на вешалке, халатом, он аккуратно достает трубку и терпеливо ждет, когда я откашляюсь в поднесенную медсестрой марлевую салфетку. Я откашливаю кровь и какую-то вязкую слизь, все течет у меня по подбородку, врач в это время продолжает раздавать помощнице указания. Та его слушает внимательно, отвлекаясь от своего дела, и вот уже кровавое месиво почти касается груди, как девушка замечает свою оплошность и насухо вытирает мой подбородок и шею.       Капельницу с катетером решают пока не убирать, лишь меняют вводимое лекарственное вещество. Я на несколько секунд отвлекаюсь на быстро падающие капли внутри прозрачной капсулы капельницы, а когда возвращаю взгляд на медсестру, она обеспокоенно смотрит на меня и просит дышать. Это так абсурдно, что я невольно улыбаюсь, вновь откашливаюсь и, повернув голову к потолку, с наслаждением закрываю глаза.       Медсестра просит меня не спать, достает из тумбы у кровати чистые марлевые салфетки и продолжает следить за мной. Чтобы не закрыл глаза слишком надолго, чтобы не захлебнулся в собственных слюнях и крови, чтобы лекарство, что течет по венам, не вызвало неожиданного эффекта.       Думаю, это самое трудное, что я когда-либо переживал, но потом все становится намного страшнее. Еще некоторое время меня держат в реанимационном отделении, я почти все время сплю, просыпаясь лишь для того, чтобы помочь медсестре провести необходимые процедуры. Я все еще невозможно слаб, в туалет хожу во взрослые подгузники, а вместо еды принимаю питательную смесь через капельницу.       Один раз я просыпаюсь ночью, за окном громко взрывается салют, озаряя небо яркими вспышками. Напротив меня мужчина, его привезли в палату днем, после экстренной операции. Он, удобно умостившись на своей кровати полусидя, пододвинув подушку к железной спинке, так же внимательно смотрел в окно. — С Новым Годом, — тихо произнес мужчина, поднося к губам стакан с водой и пластиковой трубочкой.       Я лежал напротив него, слегка поднявшись на локтях. Значит, прошло уже так много времени. Столько дней потрачены в пустую. Родители за эти несколько прошедших недель, наверное, место себе найти не могли, а Арс…       Думает ли он обо мне? Хорошо, если мое состояние просто напугало его, дав пищу для размышлений. Если он продолжает жить своей обычной жизнью, ходя на репетиции и бесподобно отыгрывая спектакли. Хорошо, если он просто ждет моего выздоровления, прекрасно поняв на собственном опыте, что наши отношения невозможны без передышек.       Но что, если он испугался? Понял, что все это не для него. Видеться с большими перерывами и быть спокойным за здоровье своего дорогого человека, но при этом изнемогать от невозможности увидеть его или же видеться каждый день, всеми силами приглушая страх смерти. Своей или… моей.       Он говорил, что я самое важное для него. Шептал по выходным утрам, что только так он хочет провести всю свою жизнь и если те слова ничего не стоили, то уже ничего не имеет значение. И смысла бороться тоже нет.       Но Арсений говорил, что бороться нужно всегда, и у меня нет никаких причин не верить ему. Мысли о нем дали мне силы, дали цель. Я улыбался медицинским сестрам, врачам, санитаркам, доказывая, что с каждым днем чувствую себя только лучше. Я просил воды, еды, умолял разрешить мне пройтись по палате и на третий день, после утренних процедур, к моей кровати подвезли носилки.       В обычной палате терапевтического отделения дышится легче. Третий этаж, койка у самого окна, постельный режим. Соседи тоже пользуются уткой, и к вечеру, стеснение своей немощности отпадает, ночью из окна сквозит холодом и свежестью, смывая с тумбочки и ладоней запах бесконечных лекарств.       Вещи из ящика хранения мне приносят с опозданием — на следующий день и, вопреки всем указаниям врача, я нарушаю прописанный мне режим и не без труда слезаю с кровати. Колени трясутся и хрустят, пока я скольжу поясницей по матрасу, но мой вес, ожидаемо, выдерживают. Оно и понятно, я пролежал в коме всего несколько недель и большая часть моей слабости — остаточное напоминание явления родственных душ.       Укладываю на нижнюю полку свои вещи, откидывая на кровать только телефон с зарядкой и сижу еще несколько минут, набираясь сил. Встать, оказывается, гораздо труднее, чем присесть, но я справляюсь с этим, перенося практически весь свой вес на руки и опершись о кровать. К ним, в отличии от ног, уже начали возвращаться силы.       Телефон, к счастью, всего лишь выключен, а не разряжен в ноль. Включив его, я пару минут смотрю на приходящие один за другим уведомления. Однокурсники спрашивают, почему я перестал ходить на занятия и их вопросы я решаю оставить без ответа. Оксана пишет, что все хорошо и что все будет хорошо. Я закрываю глаза, понимаю, что верю ей. Паша с Лясей пишут длинное письмо, иначе его не назовешь, я читаю его, затаив дыхание, но в ответ отправляю короткое «спасибо». Дима с Катей звонили и писали по не переставая, по несколько раз за день. Не зная, что им сказать, ищу забавный грустный смайлик и отправляю сразу обоим, чтобы беспокоиться стали намного меньше.       Из важных остаются только родители и Арсений, и если от мамы с папой у меня насчитывается несколько десятков пропущенных звонков и слезных сообщений, то Арс ограничивается лишь пятью пропущенными в первые дни моей комы. Больше он не звонил и не писал.       Присев, чтобы вставить зарядку в розетку, вздрагиваю от внезапной вибрации телефона. В дрожащих руках телефон разрывается входящим звонком от самого дорогого человека и короткое, так и не переименованное со временем «граф» сильно режет глаза. — Тош, ты чего трубку так долго не берешь? — Арс задыхается на том конце провода, куда-то спеша. — Тош? Не молчи, пожалуйста, столько времени прошло. — Ты придешь? — Мне нельзя, — коротко отвечает он, шумно выдыхая прямо в динамик телефона. — Я столько раз приходил, но меня ни разу не пустили. Мы же соулмейты, я только хуже могу сделать. Да и… Я в Москву переехал.       Усмехаюсь, думаю, мне показалось. Это не мой Арс сейчас говорил последнее предложение, это все помехи, неполадки… В телефоне, в сети, Бог знает где и черт пойми что, но я точно услышал все неправильно.       Ребячество уходит вместе с долгим молчанием в трубку, и я, наконец-то, понимаю — он не шутит. Не в его это стиле, так не смешно попытаться разрядить обстановку в такой сложный момент и на такую серьезную тему. Арс, кажется, начинает что-то говорить, но мой слух улавливает лишь некоторые слова, все остальное принимая за ненужные помехи. Перестав воспринимать информацию из окружающего мира, слушая только бешеное биение собственного сердца, я невидящим взглядом уставился в белого цвета стену напротив себя и пытался придумать себе оправдание.       Оправдание тому, что мы, похоже, больше не вместе. — Ты бросаешь меня? — Что? Я в Москву переехал, чтобы к Дусмухаметову в труппу вступить. Нам деньги нужны и… — Бросаешь из-за того, что я скрывал от тебя свое дерьмовое самочувствие? Что хотел быть с тобой? Серьезно, Арс? — тараторю, перебиваю его на полуслове и не даю сказать и слова. Боюсь, что он вслух скажет о том, что нам пора расстаться. — Слушай, Сень… Арс, давай обсудим все? Я найду в себе силы делать перерывы в наших отношениях, смогу сдерживать свои порывы увидеть тебя. Только не руби с плеча, хорошо? Не принимай поспешных решений. — Не бросаю! — он слишком громко и часто дышит, куда-то спешит и не сразу успевает вклиниться в разговор. — Как ты вообще мог подумать об этом? Я тут деньги зарабатываю и теперь буду не просто актером театра, но и кино. Вячеслав Зарлыканович, оказалось, устал только от театров. Хотел фильм свой снять, в новой роли себя попробовать. Мы снимает «Цветы для Элджернона», я Чарли Гордона играю — ведущая роль. Или… главная роль, так в кино говорят? Он сразу заприметил меня, еще когда я дурачка играл в мюзикле, а потом хотел посмотреть, как я смогу примерить на себя роль гения. Ждал год, чтобы я согласился. Говорит, никого другого на эту роль больше не видел. Мы такое готовим, ты не представляешь. — Поздравляю. — Переставай дуться, Тош. Вячеслав платит хорошо. Он меня еще в пару спектаклей на второстепенные роли втянул, чтобы я в Москве без финансов не пропал. Он же лучший режиссер России, новый взгляд на привычные вещи, почти классик современности. На его ограниченные спектакли, даже по баснословным ценам, скупают билеты за пару дней. Это наш шанс быть вместе, понимаешь? Я же смогу купить таблетки, а потом… — А потом что? — Снова работа, милый, снова таблетки, еще несколько недель вместе. Давай продержимся до тех пор, пока изобретут настоящую вакцину? Ту, ради которой Катя с Димкой отдаются без остатка. Ты когда в больницу попал, они спать спокойно не могли. Катя чуть не ли не сутками ошивалась у дверей лаборатории. Они любят тебя, берегут, таких друзей, за всю жизнь, не так уж и много встретишь. — А ты? — выдыхаю, откинувшись на подушку. — Не звонил почти. — Я люблю тебя, Тош. Так сильно, ты не представляешь. Это же я твой телефон выключил, чтобы точно знать, когда ты появишься в сети. Да и Москва эта, кино, я же для нас стараюсь. Мы с тобой такие дураки! Почему-то подумали, что сможем обмануть природу. Что будем видеться каждый день, засыпать в объятьях друг друга и останемся безнаказанными. Нам надо было головой думать, а не сердцем. И не лежал бы ты тогда в больнице. Тох… Тош, прости меня. Я старше тебя, должен был быть мудрее, должен был понимать, к чему это все ведет. — Я тоже хорош, — до боли зажмуриваю глаза, пытаясь ни о чем не думать. — Спасибо, что не бросаешь меня. Я не пережил бы этого. — Забудем. — Арс замолкает на некоторое время, разговаривая с кем-то. — У тебя последний год в универе, брось все силы на экзамены. ЕГЭ там… Или что у вас сейчас? Помни, я от тебя никуда не делся, но… Не сейчас, понимаешь? — Понимаю, Арс. — тяжело выдыхаю, понимая, что телефон вот-вот выключится. — Возвращайся, хорошо? — Обязательно.       Телефон в последний раз противно пищит, на весь экран мигая красной батареей, а затем резко отключается темным экраном и долго молчит. Не отрывая взгляда от стены напротив, я долго вглядывался в тонкую кривую трещину, что молнией ползла от пожелтевшего, со временем, потолка до самого пола.       Что-то внутри так же основательно трещало по швам, сопровождаясь треском и грохотом, а с лица так и не сходила застывшая в неверии улыбка. Я верю Арсению. Верю тому, что мы все еще вместе, что он вернется через какое-то время, когда… Да черт его знает, когда ЧТО!       Верить ему хочется. Мой парень — актер, которому верит каждый, посетивший театр и каждый, чье сердце он сам посетил. В моем он обосновался прочно, поклеив обои, постелив ламинат и заказав с доставкой мебель из Икеи. Такое уже не выгонишь бесследно, не перестроишь под другого человека.       Но где-то внутри, настолько глубоко, скрываясь от внешнего мира за тысячей туннелей, засело ядовитое чувство обиды. Арсений сейчас там, в Москве, встречается с кучей людей, имен которых я не знаю. Пожимает руки звездам театра знаменитого режиссера, а теперь и своим коллегам. Смеется от чужих шуток и, может, лишь изредка вспоминает обо мне.       Мысли растворяются в воздухе в тот момент, как, еще совсем молодой с виду, врач останавливается около моей кровати. Он смотрит на меня, едва заметно улыбаясь и склонив голову на бок. — Как вы себя чувствуете? Головокружение, слабость, тошнота? Боли в голове или в другой части тела присутствуют? — Все хорошо, ничего не болит, не тошнит, — отвечаю кратко, ставля телефон на зарядку. Розетка находится у подножья кровати, но провод вполне дотягивает до старого матраса. — Слабость только есть. Иногда голова кружится — это да. А еще кушать охота. Я же могу теперь есть сам?       Отпустив спинку койки, не без труда возвращаюсь в привычное положение, головой погружаясь в слишком мягкую подушку. Врач снова улыбается. Он весь какой-то странный: слишком маленький ростом и худой, что халат мешком спадает с его узких плеч, длинные ресницы, выразительные скулы и узкая челюсть. — Вы быстро поправляетесь. Обычно, после того, как люди впадают в кому из-за действия связи соулмейтов, они потом еще долго приходят в себя. Будто бы заново жить учатся, а вы сразу нырнули во все реалии жизни и сидите, улыбаетесь спокойно. — Я готовился к этому. Знаете, некоторым людям нужно собственные шишки набить, чтобы хоть какой-то выбор сделать. Я на чужом примере учиться не умею, а вот собственный опыт хорошо так жизни учит.       Улыбка быстро пропадает с лица мужчины, зажигая глаза подозрительными отблесками. Он подходит к прикроватной тумбочке и, не спросив разрешения, осматривает полки. Я мычу что-то нечленораздельное в знак недовольства, но быстро успокаиваюсь — прятать мне нечего. — Первое время еда у вас будет кашеобразной, щадящей для желудка, но вы постарайтесь съедать все, иначе никаких сил на поправку не будет. И, мой вам совет, решите что-нибудь со своим образованием. Возьмите академ, отдохните, а потом все еще образумится. Не торопитесь, хорошо?       Киваю, думаю, что академический отпуск брать не буду точно. Если надо, буду ходить на дополнительные занятия, когда выпишусь, но терять целый год из-за пары месяцев — абсурд и нелепица.       Ближе к вечеру приходят родители, на полчаса не успевшие ко времени посещения. В качестве исключения, им разрешают войти в палату, на что один из больных лишь недовольно косится, говорит что-то неприятное в кружку с водой, но после отворачивается и, кажется, погружается в неспокойный сон.       На маме с папой одноразовые халаты, которые используются по множеству раз после тщательной дезинфекции. Их бахилы неприятно шуршат при каждом шаге, полные почти растаявшего снега. Они тянутся ко мне дрожащими руками, бледные, постаревшие на несколько лет, за каких-то пару-тройку недель. Больше похожие на призраков, чем на живых людей.       Приподнимаюсь, опираясь на руки, стараюсь улыбаться искренне. Так, чтобы не было видно отблеска боли за этой искусственно-выведенной кривой линией на лице. Родители — последние, кого я бы хотел заставить волноваться за себя и как бы сильно я их не оберегал, проебываюсь в очередной раз. Так, что стыдно до дрожащих коленей… До слез стыдно!       Мама садится рядом на кровати, гладит мою руку, пытается найти нужные слова, пока отец нежно поглаживает ее плечи и тихо шепчет слова успокоения. В его взгляде понимание смешалось адским коктейлем с жалостью и страхом. Теперь он прекрасно понимает, что год назад я соврал ему, сказав, что оградил себя от своего соулмейта. В последнее время, я вообще много лгал и умалчивал. — Все хорошо, — шепчу едва слышно, чувствуя себя на грани срыва. — Ничего страшного не произошло. — Ты впал в кому на пару недель и называешь это «ничего страшного»? — возмущается мама, одним жестом вытирая слезы с щек.       Замираю, понимая, что не могу ответить ничего вразумительного. Я прекрасно понимаю, что она хочет от меня услышать, но проблема в том, что это снова будет ложью. Родители — это те самые родные люди, та неотъемлемая часть жизни и светлая частичка души, которая заслуживает знать всю правду. — Мы познакомились прошлой осенью, мой соулмейт тогда переехал из Омска в Воронеж, став нашим с Димкой соседом, — смотрю на маму и, не смея останавливать себя в порыве быть крайне честным, скороговоркой проговариваю следующие два слова: — Мой соулмейт — мужчина.       Замолкаю на пару минут. Слышу, как мама вновь начинает плакать, как папа тяжело вздыхает, не находя нужных слов, чтобы успокоить ее. Они, наверное, хотели бы возмутиться, высказать свою точку зрения в крике и истерике, но больница — не место для семейных разборок. — Я, когда узнал, кто мой соулмейт, бежал от него куда подальше, но он будто преследовал меня. Шучу… Так и было… Мы провели много времени вместе. Он актером работает, настоящий талант и я даже ходил на спектакли, в которых он играл. Можете себе это представить? Мы с ним в Сочи ездили, таблетки против действия явления родственных душ принимали. Он поддерживает меня всегда и везде, все отдать готов ради наших отношений. Да он Ире помогает больше, чем ее родители! — сглатываю, понимая, что все сказанное мои родители как аргументы в пользу Арса не воспринимают. — Я не откажусь от него. Даже если вы от меня откажетесь и это наша последняя встреча. — Боже, Тош, — мама плачет еще громче, икает посреди всхлипов, голову опуская на мою грудь. — Ты же наш сын, как мы можем отказаться от тебя. Я все еще помню, как твоим первым словом было «деда», и как ты чуть не упал со стола в свои полгода, потому что мы за тобой не уследили. Только подумай, пожалуйста, о своем будущем. — Без него у меня нет будущего.       Мама прекращает плакать, поднимая на меня красные глаза, уставшие от слез и переживаний. Она всегда была слишком мнительной, переживая за нас с отцом слишком часто и много. Руки ее по прежнему дрожат, перебирая складки на моей больничной одежде. — Антон, послушай нас, — папа, наконец, находит, что сказать, перенимая эстафету у своей жены. — Мы не хотим потерять тебя. Знаем, отказаться от своего соулмейта тяжело, но возможно. Подумай о той жизни, какая может быть у тебя: семья, дети, хорошая работа. Нужно лишь отказаться от своей родственной души и приложить немного усилий в карьере. — Он — моя жизнь, — шепчу тихо, понимая, что сам уже готов расплакаться, только бы не продолжать этот разговор. — И ты правильно сказал, папа, он — моя родственная душа, моя семья и мое будущее.       Тяжело вздохнув и икнув так сильно, что на лбу проявилась складка легкой боли, мама, с потухшими глазами, откинулась назад, спиной опираясь о грудь отца. Он, наощупь, нашел ее хрупкую руку, сжимая и успокаивая. Они оба сейчас понимали, что ничто не способно меня переубедить в моем решении. По крайней мере, не сейчас. — Как его хоть зовут? — мама говорит с большими паузами, судорожно хватая воздух и обмахиваясь свободной рукой. — Арсений, — произношу гордо. Чувствую, как все тело наполняется вязким теплом, согревая каждую клеточку, и легкая улыбка невольно появляется на моем лице. — Арс… Но ни в коем случае не Сеня. — Мы запомним, — папа отвечает резко, вставая на ноги и оглядываясь на ждущего в дверях врача. — Пообещай заботиться о себе и больше не доводить до комы. Если чувствуешь, что становится плохо — возьмите паузу.       Я киваю. Знаю, папа говорит от сердца и даже более, говорит разумные вещи. Мама целует меня в лоб, шепчет что-то непонятное, ее губы холодные, дрожат точно так же, как и руки, но она пытается улыбнуться мне прежде, чем скрыться в коридоре. С папой все сложнее: он устало трет переносицу, слабо хлопает меня по плечу и еще раз просит подумать обо всем, что произошло. Говорит, я должен защищать себя даже от своего соулмейта.       Я надеюсь, что он имел в виду мое здоровье.       Соседи по палате, случайно узнав историю моего попадания в больницу, смотрели на меня с таким пониманием, какое я не видел еще ни у кого. Позже я узнаю, что мужик, показательно плохо отреагировавший на приход моих родителей, тоже попал сюда из-за девушки, которая является его родственной душой. Но у него все гораздо прозаичней: она, узнав, из-за кого именно ее здоровье подбито, практически сошла с ума от невозможности разобраться со своими чувствами, и в одну из ночей попыталась убить своего соулмейта. Три ножевых ранения, он в больнице, она в психушке, их общая жизнь в мусорном баке.       Пожилой мужчина, в самом углу, встретил свою родственную душу слишком поздно, под закат своей достойно прожитой жизни. Они оказались в одном доме престарелых, в силу своего возраста, слишком сильно реагируя друг на друга и уже через неделю оба слегли с высоким жаром. У нее — жуткая лихорадка, у него — проблемы с сердцем и сосудами.       Последний мужчина, кровать которого спинкой примыкала к моей, до банального просто оказался обычным человеком, считающим соулмейтизм теорией заговора. В нашем мире таких людей не так много, но они продолжают верить в то, что явления родственных душ не существует. Что это придумали политики, чтобы управлять нами. Правда, на вопрос «как именно управлять?», они не всегда могут вразумительно ответить. Они теряют бдительность и, рано или поздно, каждый оказывается либо в больнице, либо в морге.       И среди них я — обычный парень, отчаянно верящий своему человеку, жаждущий любви и родных прикосновений своего соулмейта. Если бы кто-нибудь знал, как сильно я хочу услышать его голос, зарыться пальцами в его темных волосах, просто встретить дома после очередного позднего спектакля.       Откинувшись на спинку кровати, пытаюсь не сходить с ума от своих мыслей и чувств, а в ногах вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении от Арса.       Моего Арса…