Paradise Lost

      Он бежал, как можно скорее, чтобы успеть, чтобы спасти её. Как же он надеялся, что еще не поздно, что он сможет вызволить её из цепких лап Альфы, который наверняка уже нацелился на маленькую, милую Май. Как БэмБэм мог позволить себе медлить? Все эти долгие дни он чего-то выжидал, но только лишь нарвался на выследившую его стаю. А потом прятался, как трус, вместо того, чтобы идти к ним, к Май, которая наверняка ждала его.       Он бежал, превозмогая боль в ногах, бежал, потому что так было нужно. До заброшенного здания стаи не так далеко, но силы уже на исходе, сможет ли он противостоять озлобленным взрослым? Вряд ли, ведь он и так не силён. Но важнее их отвлечь, чтобы Май могла бежать, чтобы спаслась, жила свободно от волков, поддавшихся давлению сильнейшего. Он постарается, сделает всё возможное, чтобы его подруга жила. Она слишком мала, чтобы умирать сейчас.       А крыша заброшки уже разделяет небо своими острыми ребрами, будто протыкая насквозь атмосферу, доходя до самого космоса, устрашая и без того напуганного БэмБэма, который теперь прижимает руки к груди, выламывает пальцы, пытается заставить себя сделать шаг вперед, а не стоять, как истукан посреди пустыря. Вокруг ни души, вокруг ночь, и как же хочется оказаться в доме Мишель, которая оказалась куда милее, чем казалась волчонку изначально. Она позволяла ему куда больше, чем семья, но всё равно заботилась, по-своему, конечно, ведь она, все-таки, демон, но в ней он видел больше тепла, чем от родной стаи.       Шаг, ещё шаг.       Нет, это больше не семья. Те, кто живут в заброшенном здании, те, кто называли себя роднёй, они чужие, такие далёкие. Они не нужны БэмБэму, как и он больше не нужен им, ему нужна только Май. И пускай сейчас он умрет, пускай жизнь его оборвется в тринадцать лет, ему уже плевать, потому что из семьи у него только она, за которую не страшно умереть. Ведь не страшно?       Перевёл дыхание, кажется, стало куда легче, и снова вперед, из последних сил, чтобы не опоздать, ведь каждая минута так важна. Только почему-то вспомнилось об этом поздно. Главное успеть, пусть она будет жива! Пусть!       В окнах первого этажа свет. Там свободная пустая площадка, предназначенная для маленьких волчат в полнолуние или для собраний. Взглянул на небо, где висел растущий месяц. Значит собрание, но о чем, для чего? Что Альфа хочет сказать стае? Что хочет сделать?       Испуг сковал тело подростка. Так тяжело сделать шаг, стоит и просто вслушивается в тишину здания. Нет голосов, нет признаков жизни. Хотел, было, выдохнуть, мол, просто забыли потушить свет, но пугающий крик заставил выпрямиться, как натянутую струну, забыть о том, как дышать, слушать вновь повисшую тишину и бояться, что это вновь повториться.       – Не подчинишься? – голос Альфы, пронзительный, доводящий до безумия и страха. БэмБэму лишь тринадцать, он боится, но делает осторожный шаг вперед, чтобы слышать лучше.       – Вы убили того человека!       Задыхается, потому что этот голос, тихий надломленный, такой родной, принадлежит Май. Она там, с этим монстром, один на один, борется, чтобы жить. Сердце бьётся о рёбра, словно вот-вот вырвется наружу, словно еще шаг, и все услышат этот звук "тук-тук", "тук-тук". БэмБэм хочет взглянуть внутрь, но боится. Боится не того, что его могут увидеть. Боится, что Май вся в крови, побоях, стоит там, одинокая, всеми ненавидимая и сломанная. Что может быть хуже этого в десять лет? Только то, что помощь рядом, но толку от неё нет, ведь спасти её может лишь такой же сломленный, убитый изнутри ребенок. И в нём страха больше, кажется, чем в ней, потому что уже в следующую секунду она кричит громко, что есть сил:       – Вы монстр! И как только стая может верить вам! Как вы верите ему, разве не видите, что он дел...       Договорить не успела, её заглушил громкий звук удара, кажется, это пощёчина. Ей. Пальцы крепко сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, и БэмБэм делает еще шаг, маленький, но уверенный, чтобы видеть, что там, внутри. А там стая, когда-то сплоченная, когда-то являющаяся семьёй. Теперь они наблюдают, как последнего ребенка калечат, медленно убивают. И родители Май стоят в стороне, смотрят, молчат. Он не видит их лиц, они стоят спиной к окну, но почему-то БэмБэм уверен, они так же реагируют на ситуацию, как и было с остальными родителями остальных детей. Все повторяется, но теперь в последний раз.       – Ты маленькая дрянь, ты позор нашей стаи, – выплёвывает Альфа, подходя ближе к ней, смотря в глаза ребенку, который так же уверенно смотрит в ответ. А на щеках её кровоподтеки, изо рта стекает струйка крови, но она задирает подбородок, чтобы посмотреть в глаза своему мучителю. – Семья, – поворачивается к окну, от чего БэмБэм шарахается в сторону. – Взгляните на предателей, которые смеют унижать нас! Все эти дети пошли на поводу у кого-то, кто сильнее нас и наших законов. Эти дети сошли с пути и стали преступниками. Мы никогда не прощаем преступников, а значит и Май, которая зверски убила того человеческого ребенка, должна понести наказание.       Стая гудит, улюлюкает, поддакивает Альфе, даже не подозревая, что все они являются убийцами сейчас. А Май сидит коленками на полу, острые камни впиваются в её кожу, и она смотрит на каждого из толпы. Это не её стая больше, не семья и перед ними умереть почему-то не страшно. Ей лишь десять лет, а она уже желает избавить себя от этих невыносимых мук.       – Во имя сохранения ценностей нашей стаи, во имя семьи, приговариваю Май к смерти! – заключает Альфа, отходя от девочки, пропуская палача вперед.       БэмБэм смотрит, вылавливает момент, когда можно ворваться, отдать себя вместо неё, чтобы спасти жизнь единственному члену семьи. Палач держит острый серебряный нож с деревянной рукоятью, руки его дрожат, но он упорно точит его, потому что здесь Альфа, он смотрит.       Сейчас!       Порывается вперед, хватается руками за оконную раму и встречается со взглядом Май, которая единственная видит окно, когда остальные стоят спиной. Она ловит его взгляд, и в ней зарождается надежда, такая пугающая надежда на то, что сейчас её спасут, а ему страшно, потому что вдруг не выйдет. Он не верит в свои силы, и она, кажется, понимает это. Раньше, чем он сам. Смотрит в глаза, улыбается едва-едва, чтобы только он видел, и машет головой в отрицании.       – Я надеюсь, что моя смерть будет последней, – говорит она, обращаясь скорее к БэмБэму, чем к стае. – За каждого ребенка из стаи отомстят, уж поверьте! Вам воздастся, и вы пожалеете! Каждый ваш обман раскроется!       Последние слова произнесла глядя на Альфу, а потом замолчала, истекая кровью. Палач провел острым лезвием по горлу, обжигая, разрывая плоть. И теперь это конец всему. Ей было только десять, в ней кипела жизнь, и они так просто отняли её, перед этим растоптав, сломав, как куклу.       Шаг за шагом, все дальше от здания.       "Я отомщу, Май, я обещаю."       Чонин спал больше пятнадцати часов. Сехун сбился со счёту, сколько раз Ким просыпался в холодном поту, открывая в страхе глаза. И с каждым новым таким подъёмом страх словно увеличивался, удушая, сводя с ума не только Чонина, но и вампира, который переживал за друга.       День прошел куда легче, когда они только легли в кровать. Чонин уснул моментально, свернувшись в клубок, словно замерзая в теплой квартире. Сехун не уходил ни на минуту, оставался рядом, охраняя сон младшего, как и обещал. Вампир вглядывался в спокойное лицо Чонина и думал о том, как много ужасного свалилось на хрупкие плечи этого ребенка. И что, что ему почти 25 лет, и что, что Чонин всегда был самостоятельным и взрослым, пускай и с замашками ребенка. Плевать, для Сехуна он тот, кого всегда нужно оберегать от ужасного мира, заполненного сверхъестественными тварями, которые то и дело липнут к Чонину, словно к магниту.       Только вот именно от этих тварей Чонин и вырос раньше времени, стал взрослым еще в далеком детстве, когда прятался от подкроватного монстра под одеялом, стараясь уснуть, чтобы не кричать, потому что маме рано на работу, он вовсе не хочет ей мешать. А иначе она снова будет ругаться, винить Чонина во всех бедах и в том, что отец ушел. Он так не хочет, никогда не хотел, потому зарывался с головой поглубже, слушая шепот своего монстра: "Я защищу тебя."       Сехун тоже монстр. Пускай Чонин это отрицал, уверял, что Сехун самый добрый, самый лучший из всех, но только вот вампир знал, что на самом деле он опасен, он тоже может навредить Чонину, чего делать, конечно, не хотел, потому изо всех сил контролировал себя, питаясь кровью из больницы. Но в нём жило чудовище, которое когда-то без стеснения убивало, раздирало глотки, выдирало кости из людей только ради своего удовольствия. Не хотелось снова стать таким. Стать таким рядом с Чонином, который слабый, не способный себя защитить.       Тихий стон, похожий на отрицание, заставляет Сехуна отвлечься от своих мыслей. Чонин лежит все также спокойно, лишь немного нахмурился, отчего несколько складочек образовалось на его переносице.       "Ты даже во сне со мной не согласен." – улыбается Чонину, убирает его челку со лба и нежно касается кожи на лице, сглаживая морщинки. Такой обычный жест, но становится легче. Им обоим.       С приходом ночи становится сложнее.       Впервые Чонин проснулся в половину двенадцатого, задыхаясь, хватаясь пальцами за футболку, оттягивая её в попытках снять, словно это она душила его, а не страх, поселившийся под кожей. Тело его била мелкая дрожь, и Сехун не знал, что делать, ведь на своё имя Чонин не отзывался. Прошлось действовать на поводу эмоций: обнять крепко, прижаться к спине Чонина, обхватывать его плечи, шептать какие-то дурацкие слова, словно он слышит.       – Я здесь. Я защищу тебя.       Помогло. Чонин успокоился, уставился перед собой, в глазах застыл страх вперемешку с чем-то еще, словно он вспомнил что-то, что давно забыл. "Я защищу тебя". Так говорил его подкроватный монстр. Поворачивает голову, смотрит в глаза Сехуна, изучает, словно впитывает его образ в подкорку сознания. Чонин боится, но расслабляется, все еще пытаясь понять, где он.       – Я никому не позволю причинить тебе вред, – шепчет в самое ухо, едва касаясь разгоряченной кожи губами.       – Сехун, – узнал. Теперь страх в глазах меняется на благодарность, и Чонин вновь засыпает в объятиях вампира. Потому что доверяет.       Сехун крепко держит его в своих руках, изучает каждый миллиметр лица, и, боже, как это странно. Прежде он никогда не смотрел на Чонина так близко, потому не замечал стольких деталей в его лице. Над его губой была маленькая, почти незаметная родинка, которая при близком рассмотрении была видна даже в темноте. А на носу маленький шрам. Интересно, откуда? Сехун пообещал себе, что спросит об этом, когда будет возможность.       Ресницы дрожат, Сехун никогда не замечал, что у Чонина такие длинные ресницы. Тень от них падала на порозовевшие щеки, и как же было интересно наблюдать за каждым их движением. И Сехун бы наблюдал, если бы не очередная истерика. Вновь подскакивает, смотрит по сторонам, ищет что-то, хватает ртом воздух в попытке на задохнуться от мучающего страха.       – Чонин, я здесь.       И так повторялось много раз. Слишком много. Каждый из них вымотался, и если Чонин спал, но не мог нормально отдохнуть из-за кошмаров, то Сехуну ничего не могло помочь. Только кровь, но идти в больницу и оставлять Чонина одного было неправильным. Потому он лежал, смотрел на друга, который уже час спал без дурных снов, и пытался понять, почему стало так важно наблюдать за ним. Сехун отворачивался, стараясь заниматься своими делами, но не мог, вновь его взгляд приковывался к пушистым ресницам, шраму на носу, маленькой родинке над губой и, черт возьми, к самим губам, которые были слегка приоткрыты.       Они лежали лицом к лицу, слишком близко, но отодвинуться от Чонина казалось сложнее, чем могло показаться. Каждый раз вампир говорил себе: "Сейчас, ещё чуть-чуть, и я отодвинусь, возьму телефон и буду играть в какую-нибудь дурацкую игру". Но он проигрывал сам себе, продолжая лежать все так же.       В четыре утра Чонин в последний раз подскочил на кровати, задыхаясь, перебирая пальцами простынь. Больше он не мог уснуть, просто лежал, в том же положении, что и до подъёма. Опустил веки, желая прийти в себя, но не выходило. Липкий страх продолжал жить под кожей, а безысходность не отпускала, впившись своими клешнями в глотку, становясь его частью. Чонин боялся, что это навсегда, что он сходит с ума и теперь уже ничто ему не поможет.       – Сехун, – охрипшим голосом позвал он.       – Ммм? – все еще не отрывая взгляд от лица друга, наблюдая за ресницами.       – Мне страшно. Вдруг это не пройдет?       Оба молчат. Минута, вторая. Чонин открывает глаза и смотрит на серьезное лицо Сехуна, изучает, пытается узнать, о чем же тот думает. Не может, слишком сложно. А Сехун не моргает, просто смотрит, пытается придумать что-то, что могло бы помочь другу. В голове нет мыслей, он думает лишь о милой родинке над губой Чонина. Не понимает, что делает, протягивает руку вперед, медлит, смотрит в глаза Чонину, будто спрашивает разрешения:       "Можно?"       "Можно"       Дотрагивается до родинки своими холодными пальцами, задевая губы. Нежно, почти невесомо проводит вдоль кожи. Чонин закрывает глаза, его ресницы вновь дрожат. Это прикосновение — что-то очень новое. И теперь это становится чем-то важным для двоих.       Холодные пальцы гладят горячую щеку, успокаивая, усыпляя. Этот жест такой необычный, необходимый, правильный. Чонин вновь засыпает и теперь уже до обеда.       Чондэ впервые ощущал такую ужасную головную боль. Сколько ему нужно было выпить, чтобы теперь лежать на чем-то жестком и мучиться от ужасного похмелья? Он даже не мог посмотреть, где именно лежит и почему не дошел до своей кровати. Пытаясь это вспомнить, он натыкался лишь на некий барьер в голове, который не позволял ему восстановить все свои воспоминания. Он смог лишь дойти до момента, когда выпивал пятую бутылку вина. Потом всё, пустота, словно в этот промежуток времени он и вовсе выпал из жизни. А может так и было.       А потом резкий толчок под ребра, и ещё, и ещё один. Надо бы открыть глаза, только почему-то так тяжело, словно он пил на протяжении недели безостановочно. Хотя, быть может так и было, кто знает, ведь он не помнил абсолютно ничего.       И вновь толчок, отчего он недовольно застонал, хотя хотел сказать что-то грубое, но язык не поворачивался, всё, о чем он теперь мог думать — вода и таблеточка обезболивающего. Повернув голову к свету, он еле разлепил глаза. Веки были тяжелыми, свет обжигал радужку, глотку драло от жажды и боже, это ли не адские муки? Сквозь боль во всем теле, в веренице запутанных мыслей он сделал себе пометку, что, если выживет, бросит пить. Или хотя бы не будет делать этого в таких количествах.       – Проснулся? – женский голос где-то рядом, отчего Чондэ тут же подскочил, приняв сидячее положение.       Голова загудела, словно церковный колокол и демон едва ли не взмолился Богу за помощью, но вовремя одумался, проклиная всё на свете и себя в первую очередь. Перед глазами всё плыло, но он оглядел небольшую комнатку, заставленную чем-то, и наткнулся на девицу, стоявшую рядом с дверью. Лицо её разглядеть он не мог, потому что яркий свет больно въедался в радужку, потому Чондэ лишь часто моргал, стараясь, все же понять, кто перед ним. Её пепельные волосы доходили едва ли не до бёдер, которые, в свою очередь, были прикрыты белым платьем в пол. Чондэ смотрел сквозь пелену на незнакомку и никак не мог понять, кто она.       – Только не говори, что ты ангел, иначе я вздёрнусь, – хриплым голосом взмолил он, пытаясь, все же, проморгаться, дабы глаза, наконец, привыкли к свету.       – Если так, то для тебя я стану ангелом, милый, – в голосе её ухмылка, и только сейчас прислушавшись, Чондэ понял, что это не тот суккуб в женском обличье, отчего жить стало легче.       Почему-то не было у Чондэ желания видеть Минсока сразу после подъёма. Как-то не задалось у них знакомство с первого раза и продолжать его не хотелось.       Глазам стало легче через минуту, и теперь, привыкнув к свету ламп, Чондэ огляделся. Он спал в чёртовой кладовке. Вокруг швабры, вёдра, веники, и он на полу, среди них, как хренова тряпка. Переводит взгляд на девушку, которая всё ещё стояла у раскрытых дверей. В руках её веник, и, кажется, именно этим она била его по рёбрам. Девушка явно не ангел, и это Чондэ мог понять даже по её алым губам, растянутым в хитрой ухмылке. Она пристально наблюдает за Чондэ, словно он вор и теперь пытается вынести все вёдра из грёбаной кладовки. Как мило...       – Быть может ты уже встанешь? Мне нужно подмести пол, а твоё тело мне мешает это сделать.       – Сперва скажи, что я здесь делаю?       Ухмылка становится еще более хитрой и устрашающей, отчего Чондэ жалеет, что вообще спросил. Надо было просто убраться отсюда, оставляя эту девицу в компании с веником. Она молчит, изучающе смотрит на него, а он лишь отмахивается, встаёт, поправляет свою рубашку, отряхивает брюки и идет куда-то, только бы подальше от этой кладовки и девицы.       – Ты выпил вчера весь мини-бар Минсока с его элитными винами, – как-то подозрительно злорадно выкрикивает она в спину Чондэ, когда тот уже почти скрылся за поворотом небольшого коридорчика.       – Мини-бар? Хорошо, я куплю ему новые вина.       – Там было тридцать бутылок, и все дороже, чем ты сам.       Постоял, подумал. Надо же, мини-бар на тридцать бутылок вина. Теперь понятно, почему ему было так плохо. Пожал плечами, глядя в глаза незнакомки, и пошел прочь, засовывая руки в карманы.       С каждой новой минутой становилось все легче. Зашел в туалет, ополоснул лицо холодной водой, поправил волосы и уставился на своё отражение. Глаза красные, лицо опухшее. Это скоро пройдет, главное сейчас выпить чего-нибудь не алкогольного.       Бар вновь был пуст, не было ни одного посетителя, только Чондэ, который вновь сел за барную стойку. Минсок также натирает бокалы, молчит, просто достает откуда-то бутылку с водой, ставит перед демоном. Оба не произносят ни слова, и так даже проще, потому что слов не нужно, они поговорили вчера, перед тем, как Чондэ успел отключиться. Только оба выпили так много, что еще не восстановили образы прошлой ночи.       – Ты должен мне тридцать бутылок вина, – всё, что успевает сказать Минсок, прежде чем Чондэ покидает бар.       – Знаю. Тридцать элитных вин в твой мини-бар, – Чондэ поворачивается к суккубу, подмигивает и вновь отворачивается, шагая по лестнице к выходу, небрежно махая рукой на прощание. – Будет сделано.       На улице Чондэ чувствует себя куда лучше, вдыхает воздух, ощущает на коже ветер и вновь испытывает тягу к жизни и свободе. Как же он скучал по этому дурманящему чувству. Делает пару шагов к дороге, когда на него из-за угла выбегает мальчишка, напуганный, заплаканный. Чондэ не останавливается, идет вперед, это не его дело. Только вот в глазах ребенка он видит отчаяние, и становится как-то паршиво. От него пахнет волком, и не сложно догадаться, что это маленький оборотень, который, кажется, сломан внутри, разбит и ищет спасения. Скрывается в баре, оставляя Чондэ со своими мыслями. Демон в растерянности, почему-то хочется пойти за ребенком, узнать, в чем дело, может даже помочь.       В себя он приходит от истошного, бесящего звонка телефона. Достаёт сотовый, смотрит на экран.       "Дэйл".       И когда он только успел сохранить номер навязчивого ясновидца?       Сбрасывает вызов, вновь идет вперед. Нет смысла отвечать, скоро он будет дома, там и поговорят. А пока хочется насладиться дурманящей свободой и ветром в лицо.