Лимит допустимого зла

Центральный офис «Уэйн Интерпрайзерс» выглядел как гигантская сияющая витрина — весь из стекла, прозрачный и светлый до кажущейся стерильности. Одно из самых высоких зданий Готема взирало на остальной город с неизбежной брезгливостью — с высоты птичьего полёта ощущение давящей монолитности, присущей городу, как будто притуплялось, зато серость и нищета — даже сейчас, в сгущающихся сумерках — напротив, выпирали наружу, словно ребра на теле изголодавшегося человека. Не то чтобы Супермен не видел эту неустроенность раньше, нет — в последний месяц он слишком часто навещал Готэм, но сейчас, разглядывая город за стеклом, Кларк впервые задумался над тем, что должен был чувствовать офисный рабочий, оказавшийся на этом месте. Вот так, поднявшись с донесением в святая святых — резиденцию главы компании и случайно, мимоходом, бросив взгляд наружу. Кларку кажется, что он знает ответ. Страх. Страх облажаться, страх лишиться работы, очутиться там, в тёмном неуютном городе, на должности клерка в какой-нибудь мелкой полулегальной конторке. Очевидно, на семью Уэйнов всегда работали самые преданные люди, и на страже их совести, очевидно, всегда стоял сам Готэм. Мистер Уэйн был точно таким же, каким Кларк запомнил его на паре десятков пересмотренных (до оскомины, до тошноты!) интервью — так, что мимика мистера Уэйна, его жесты, голос и интонации, казалось, въелись в мозг. И теперь, когда Кларк не особо вдумываясь повторял заученный текст — с соболезнованиями от редакции, с благодарностью за выделенное время и прочее, прочее — он невольно как будто бы впервые (хотя это было не так) сравнивал мистера Уэйна с Малышом. У Малыша глаза как две маленькие бездны, у мистера Уэйна напротив, светлые, словно крошеный лёд — Кларк даже не взялся бы подобрать название цвету. А ещё в мистере Уэйне не было ничего от нарочито взрослой угрюмости Малыша, напротив — весьма обаятельная улыбка, крепкое, почти дружеское рукопожатие, приятный глубокий голос… в совокупности всё это неизбежно вызывало отторжение. Кларк в первые минуты интервью даже не мог сказать, чем именно, но потом до него дошло: мистер Уэйн не выглядел человеком, потерявшим сына. Они как будто бы говорили не о его личной драме, нет — просто об очередном событии, потрясшем Готэм. — Я даже не могу назначить дату похорон, потому что отдел по криминалистике не отдаёт тело, — прозвучало скорее с раздражением, чем с горечью. — К слову, у меня есть прекрасный скотч, будете? Кларк вымученно улыбнулся и отрицательно покачал головой. — Наверное, это было большим ударом для вас, для других родственников, для друзей Дэмиена?.. — У нас не такая большая семья, — пожал плечами мистер Уэйн, — не имею ни малейшего представления, где носит его мать, честное слово, а вот друзей у Дэмиена точно не было. Он плохо ладил с другими детьми, и мы даже подумывали сводить его к психологу, но не поймите неправильно — с психологами он ладил ещё хуже. Кларк остекленевшим взглядом уставился перед собой. Полушутливое высказывание изрядно сбило его с толку: было как-то дико полагать, что кто-то может говорить в подобном тоне о проблемах своего погибшего ребёнка. — Можете рассказать, почему Дэмиен сбежал из дома? Мистер Уэйн задумался. Взгляд его на пару мгновений задержался на противоположной стене: там, на огромном экране беззвучно и в хаотичном порядке сменяли друг друга новостные каналы. Кларк искоса видел, как возникали и исчезали кадры, как всплывали надписи на латинице, иероглифы и арабская вязь. — А почему дети обычно сбегают? Вероятно, чтобы доказать родителям, что они уже взрослые, что сами вправе распоряжаться жизнью. Когда в борьбе между чувством самосохранения и желанием самоутвердиться побеждает последнее — что ж, процесс естественного отбора работает и в рамках человеческой популяции, — Брюс Уэйн рассеянно улыбнулся. — Глупые дети вырастают в глупых взрослых, так не лучше ли им не вырастать вообще?.. Кларк почувствовал, как застывает вежливая улыбка на губах. Мистер Уэйн даже не пытался походить на убитого горем родителя, нет, это амплуа на себя он, наверное, даже не примерял. Супермен был уничтожен этой историей, и видит Бог — Кларк пойдёт следом ко дну, если вдруг не сдержится и всё-таки сломает этому мерзавцу пару рёбер. Или челюсть. Или выбьет все зубы, чтобы эта искусственная улыбка, наконец, по-настоящему стала искусственной, во всех смыслах. — Почему вы не позвонили в полицию сразу, как он пропал? — выдавил из себя Кларк, когда кровавая пелена перед глазами чуть прояснилась (а ведь казалось ещё немного, и след от его взгляда останется на стене!). По формулировке Перри этот вопрос звучал несколько иначе — деликатнее что ли, мягче и гибче, и Кларку было откровенно плевать, как этот вопрос звучал у Перри. По факту, это администрация школы обратилась в полицию и то, только спустя две недели, когда собравший всё своё мужество директор наконец-таки позвонил золотоносному родителю и с ужасом обнаружил, что о местонахождении своего ребёнка тот ничего не знает. Взгляд мистера Уэйна, соскользнувший было к экрану, сфокусировался вновь на Кларке. Миллиардер подался вперёд, так, что Кларку на мгновение даже показалось, будто бы он смог почувствовать, как к аромату неприлично дорогого одеколона примешивается едва уловимый (но абсурда неуместный) запашок пороха. Он не успел обдумать эту мысль. — А вы?.. — Мистер Уэйн улыбнулся, без доли приязни на этот раз. — Вы, Кларк, почему вы не позвонили в полицию, сразу же, как обнаружили ребёнка поздней ночью в нелегальном баре? Что вас остановило? Испугались того, что придётся объяснять полиции, как сами оказались в столь злачном месте? Кларк ничего не ответил. Не потому что осведомлённость мистера Уэйна его потрясла (по крайней мере, тому было достаточно «не всё равно», чтобы нанять частных детективов), нет, просто за последние несколько дней Кларк и сам задавался этим вопросом не одну сотню раз. Почему он не взял Малыша за шкирку, не отвёл в полицейский участок, не убедился, что они свяжутся с соцзащитой? Чего он действительно испугался?.. Того, что дежурный офицер, от души посмеявшись, швырнёт ему в лицо статистику по бродяжничеству среди несовершеннолетних? Что на него (с этим наивным требованием закона) посмотрят как на пришельца и, добродушно потрепав по плечу, спросят, мол, дружище, а ты с какой залётной планеты к нам, а? У Кларка было предостаточно времени осознать, что главную ошибку он совершил в тот момент, когда позволил Готэму навязать свои правила. Когда позволил себя убедить, что тот имеет права на какие-то свои, альтернативные законы. Законы, которые гарантируют жизнь и безопасность не всем людям, а лишь тем избранным, кто имеет деньги, оружие и власть. На миллиардера отрешённый взгляд собеседника не произвёл ровно никакого впечатления. Он всё говорил и говорил — о том, что, конечно же, он-то Кларка ни в чём не подозревает, и Кларк-то ему чертовски нравится, хотя так странно, так подозрительно всё это выглядело бы, если бы для полиции открылась его причастность к этому делу. Особенно в контексте их партнёрства с Лоис Лейн, которая, знаете ли, рупор Супермена, и если это так — а это так, то любой, даже самый недалёкий следователь заподозрит Кларка в сговоре с убийцей. И хотя (конечно же!) всё это большое недоразумение, мистеру Уэйну так больно, так страшно думать, как может отравить это расследование жизнь Кларка — такого славного парня, такого талантливого журналиста… — Достаточно! — Кларку стоило больших усилий не швырнуть диктофон об стену — всё равно этому разговору не представится случая увидеть свет, и мистеру Уэйну, вероятно, это было известно с самого начала. — Чего вы добиваетесь? Миллиардер сел ровнее, взгляд его ощутимо потяжелел — очевидно, он не привык к тому, что его перебивают. — В моих интересах, чтобы в ближайшее время в «Дейли Пленет» вышла статья, полностью оправдывающая мои действия… или моё «бездействие» — как вы там это называете? Вот годом раньше, помниться, на вашем же портале о смерти Джейсона вышла замечательная заметка! Ёмко, без лишнего драматизма, с акцентом на то, что в борьбе с криминалом заинтересованы абсолютно все граждане, и нет никакого так называемого «привилегированного класса»… — мистер Уэйн демонстративно обозначил кавычки, — …который стоял бы над этой проблемой или мог отгородиться от неё деньгами. Понимаете, о чём я?.. Кларк понимал. Готэм в своё время забрал родителей мистера Уэйна и сейчас продолжал забирать его детей, и если Супермена мутило от одной только мысли, что из гибели родных можно извлекать пользу — строить себе репутацию, использовать как козырь перед общественным мнением, то Кларк… Кларк мог такое понять. Не принять и уж тем более не оправдать, конечно, нет, но Кларку уже доводилось брать интервью у конченых ублюдков — этот будет немногих хуже. Кларку бы даже настроения не испортило, если бы он не знал Малыша лично, если бы не помнил веса его тельца на дрожащих от слабости руках. — Прекрасно понимаю, — сухо отзывался Кларк. — Есть только одно маленькое «но». Супермен не шестёрка готэмского криминала, и нельзя просто преподнести новость в духе «бандиты убивают наших детей и это плохо, не-забудьте-подписаться-на-наши-новости», нет, так не пойдёт!.. Люди хотят знать, почему…– Кларк сбился: он не мог спрашивать с мистера Уэйна, но Перри, старый засранец, непременно спросит с него самого; и да, чёрт возьми, этот вопрос стоял в списке приоритетных, — …люди хотят знать, почему это произошло. Почему… я хочу сказать, зачем Супермену совершать это?.. Он так и не произнёс слово «убийство». Мистер Уэйн не мог знать всей ситуации в целом (если, конечно, Бэтмен милостиво не поделился с ним планами, но такое предположение изрядно отдавало паранойей), но миллиардер, странным образом, рассеяно повёл плечами с таким видом, словно никакой загадки здесь не видел: — Ну, так и объясните им! Главное под соусом нужного социального комментария. Никакого «привилегированного класса» нет и точка! — Не дождавшись ничего, кроме недоумённого взгляда, он раздражённо цыкнул и пояснил: — Послушайте, с того самого момента, как для общественности открылся факт его существования, Супермен занимался исключительно тем, что спасал людские жизни — предотвращение катаклизмов, аварий, терактов… Всё, чем он занимался — абсолютно всё! — было направлено на сохранение человеческих жизней. — Кроме случая с вашим ребёнком, — с горечью заметил Кларк. — А вот и нет! — Мистера Уэйна, казалось, вся эта ситуация неимоверно забавляла. Он щедро плеснул в свой стакан очередную порцию скотча и внезапно спросил: — Вы ведь знаете, какой штат сейчас лидирует по количеству самоубийств? Caterpillar передислоцировал оба градообразующих мероприятия с юга, и как результат — количество самоубийств там выросло почти в три раза. Про сводки по криминалу и говорить нечего: один и тот же банк отбил две попытки ограбления за одну неделю — такого фарса я не наблюдал даже в Готэме! Потрясающе, да? Но самое забавное в другом: по расчётам моих аналитиков никакой прибыли эта перестановка компании не принесёт — очередная посредственная имитация активной деятельности перед советом директоров. Мол, в эти трудные времена мы не сидим на ровном месте, у нас тут типа стратегия, типа красивые графики, таблицы, перспективы на двадцать лет, через которые, дай Боже, эта самая перестановка окупиться. Компания несёт убытки, люди лишаются рабочих мест, но зато какая-нибудь канцелярская крыса среднего звена возможно получит премию. — Звучит ужасно, — и это была чистая правда, — но я всё равно не понимаю, причём тут ваш сын. — Кларк, послушайте, — мистер Уэйн печально улыбнулся, и Кларку вдруг с досадой подумалось, что этот конченый мерзавец просто не имеет права так улыбаться — в такие моменты он выглядел каким-то слишком человечным — глубоким и чутким — каким на самом деле не являлся. — …я попрошу вас о несколько странной вещи, но всё-таки… просто на одну минуту представьте себя на месте Супермена. Кларк на мгновение даже онемел. Это сейчас была провокация? Это очевидно была бы провокация — он бы даже не усомнился, что его реакцию проверяют, что его на самом деле (вопреки всем уверениям) подозревают и хотят вывести на чистую воду, но… за выражением его лица особенно и не следили, и вообще, казалось, что миллиардер замкнулся в себе. — …просто представьте, что вы сверхмогущественное существо, которое одержимо идеей защиты человеческих жизней, и вы знаете, что скоро очередная фирма предпримет действия — законные действия, попрошу заметить! — которые обернуться разрушительными последствиями. Что бы вы стали делать на его месте? Кларк закусил губу — он никогда не рассматривал корпорации как источник угрозы для людей, и, вероятно, даже саму новость о массовых сокращениях на юге пропустил мимо ушей. В конце концов, бороться своими силами с безработицей, все равно, что биться с ветряными мельницами. — Привлек бы внимание общественности? — навскидку предложил Кларк. — Скажем, устроил бы пресс-конференцию с журналистами или что-нибудь в этом духе… — прозвучало, откровенно говоря, жалко. Мистер Уэйн скептически заломил бровь. — Ответ, безусловно, достойный журналиста, — со смешком заметил он, — но никак не сверхсущества. И это понятно: люди зачастую представляют себе влиятельную корпорацию как некую могущественную стихию, которая работает по каким-то своим внутренним законам и на которую невозможно повлиять. Но Кларк, поверьте мне, это не так. Любая корпорация, любое общественное движение, абсолютно каждое государство на этой грёбанной планете — каждое! — всего лишь колосс на глиняных ногах, за рулём которого очередной «всего лишь человек». Жалкое, хрупкое существо — пригрози отнять самое ценное, что у него есть, и он примет то самое нужное, верное решение!.. Мистер Уэйн, кажется, не успел закончить мысль, он вновь отвлёкся: взгляд его застыл на экране и странная удовлетворённая улыбка вдруг исказила лицо. — К слову о наших же, американских корпорациях, — медленно произнёс он. — Любят же они разглагольствовать об интересах работников и безопасности окружающей среды, а потом под покровом громких лозунгов ненароком переползать куда-нибудь в восточную Азию. Потому что, ну знаете же, там живут не совсем люди — ни страховка им не нужна, ни вменяемая зарплата, ни нормированный рабочий график. А как славно можно сэкономить на соблюдении техники безопасности — сказка просто!.. На экране горели дома. Нет — Кларк присмотрелся — вероятно, всё же не дома: сквозь тяжёлые клубы дыма проглядывались очертания однотипных складских ангаров, и всюду — люди, люди — они то исчезали, то вновь выныривали, волоча неподъёмные ящики. — Порт Лонкоу… это же залив Жёлтого моря, да? — Мистер Уэйн задумчиво щёлкнул пальцами, словно пытаясь вспомнить что-то важное. — Я там бывал по работе, да — забавное место. Люди там боятся потерять работу, кажется, больше, чем жизнь. Ну разве не рай для бизнеса?.. Кларк не удержался и поморщился: левый висок словно пронзило раскалённой иглой. Во рту стало кисло, и время привычно замедлилось. Завис стакан над гладью стеклянной столешницы, умолк телефон в приёмной. Внутри черепной коробки судорожно билось желание выбраться отсюда — отпроситься, найти предлог, оказаться вне зоны видимости хотя бы на одну грёбанную минуту. Но чёртова сердцевина «Уэйн Интерпрайзерс» была напичкана камерами слежения с такой плотностью, что незаметной не смогла бы проскочить даже мышь. Здесь на всё здание не нашлось бы слепой зоны (за исключением туалетного толчка, угу, но кабинка метр на полтора ничем не могла бы помочь). Супермену нужно было время и свободное пространство… нужно было. Нужно… В глазах потемнело — воздух в лёгких наполнился свинцовой тяжестью — пришлось выдохнуть, и тут же время вернулось в привычное русло. Стакан тихонько звякнул, за глухими дверями продолжал надрываться телефон, а снаружи гудел город миллионами голосов — Кларк иногда ненавидел свой слух. В другой части мира в эту самую секунду продолжали гибнуть люди, судорожно глотая отравленный раскалённый воздух. Кларк сидел не шелохнувшись. — …Так что если взглянуть на действия Супермена как некую акцию протеста, — слова мистера Уэйна доносились до него как сквозь вату. — Своего рода предостережение… Не скажу наверняка, какой именно из проектов он посчитал небезопасным для людей, но… да — мы заморозили все, в которых смогли увидеть спорные моменты… — Это бесчеловечно, — глухо возразил Кларк. У него не было сил спорить, нет, но молчать сил также не было. — Со стороны Супермена? — зачем-то уточнил мистер Уэйн. — В какой-то степени, хотя если посмотреть под другим углом… Кларк перестал слушать. Брюс Уэйн очевидно был помешан на контроле в любых его проявлениях (одна одержимость камерами чего стоит — на весь Метрополис не наберётся столько штук, сколько их запрятано в одной только этой башне), и потому он и оправдывал Супермена — так, с позиции контролёра: ребёнок как инструмент воздействия, ничего личного. Самое мерзкое, самое отвратительное было в том, что где-то в глубине души Кларк был ему постыдно благодарен. Да, очевидно, Брюс Уэйн был дерьмовым отцом, дерьмовым человеком, но зато он не ненавидел Супермена, хотя имел на это полное право. Кларк был раздавлен историей с Дэмиеном и сейчас, в эту самую секунду, продолжал давиться чувством бессилия, которое захлестнуло его вместе с известием о пожаре в китайском порту. В эту секунду он ненавидел себя так сильно, что, кажется, не смог бы пережить демонстрацию чужой ненависти — словно она могла перегрызть остатки тех нитей, что заставляли его говорить, двигаться, дышать. Экран привычно переключился на другой канал, но облегчения это не принесло. Брюс Уэйн продолжал говорить очень логичные и очень правильные вещи, не имеющие ничего общего с гуманностью. Воистину его цинизм, как и жажда контроля, потрясали. И тут Кларка настигло понимание — очевидность, лежавшая всё это время на поверхности, которую он — от усталости? по собственной невнимательности? — в упор не замечал. Люди, жаждущие контроля, не терпят его над собой. Вообще. В этой чёртовой башне на каждом метре могло быть по десятку камер, но их совершенно точно не было в апартаментах мистера Уэйна. Ни одной. Единственное, что отделяло Кларка Кента от умирающих в пожаре людей — это, непосредственно, сам миллиардер. Брюс Уэйн, который был не самым хорошим человеком, и который — вот ирония да? — в этот самый момент рассуждал о том, что иногда приходиться жертвовать одной жизнью, чтобы спасти многие. Кларку не нравился ход его мыслей, нет, но Кларку больше ничего и не оставалось. Живот скрутило, горечь подкатила к самому горлу. — Это, конечно, всё замечательно, — слова дались с большим трудом; мистер Уэйн, умолкнув, заинтересовано склонил голову, — …но не меняет того факта, что вам до самого последнего момента было плевать на вашего ребёнка. Едва ли такая мразь как вы вообще имеет право рассуждать о человечности… — Что, простите? — Губы мистера Уэйна сжались в тонкую жёсткую линию, взгляд потемнел, и в расширенных зрачках отразилось что-то похожее на злое предвкушение. Его, наверное, за всю жизнь никогда не оскорбляли, и видит Бог — никто никогда больше не оскорбит. — Я просто думаю, Дэмиен заслуживал лучшего отца. Кларк подался вперёд и ударил коротко, без размаха. Голова мистера Уэйна резко мотнулась в сторону, брызнула кровь, и в то же мгновение Кларк оказался рядом — быстрее, вероятно, чем это мог бы проделать обычный человек, но едва ли дезориентированный миллиардер мог это подметить. Кларк обхватил ладонями шею мужчины, крепко сжал, уловив под пальцами биение сонной артерии. — Лучше бы вы ненавидели Супермена, — в сердцах сказал он; серые холодные глаза, непонимающе смотрели на Кларка, аккуратные, идеально отполированные ногти судорожно цеплялись за рукава его пиджака. — Это бы значило, что вам не всё равно на смерть Дэмиена. Вам должно быть не всё равно!.. Знаете, мистер Уэйн, нет… Брюс, окей, да? — это же между нами! — твой сын приходит ко мне в кошмарах. Приходит и смотрит своими тёмными глазами, и осуждает. Потому что — знаешь что? Ты прав — я не должен был оставлять его одного в том баре. Но и ты — ты не должен был допустить, чтобы он оказался на улице! Ты вообще представляешь себе, как выглядят трущобы Готема? Что там обитает и как тяжело выжить в подобном месте ребёнку?.. И если ты не можешь сожалеть, то, чёрт возьми — хотя бы ненавидь Супермена. Неужели это так сложно?! Глаза напротив окончательно остекленели, руки обмякли и больше не сопротивлялись, и когда Кларк отпустил, тело безвольно завалилось на спинку кресла. Одна испорченная жизнь стоит многих, да? Он позволил себе один удар сердца, а потом время замедлилось — воздух стал вязким и тяжёлым, как смола. Кларк метнулся глубже в апартаменты, туда, где был выход на гигантский открытый балкон, мощённый декоративной каменной плиткой (которая, к слову, и не выдержала — пошла трещинами под ногами) и дальше — в небо. Воздух за спиной привычно схлопнулся, как это бывало всегда, когда он слишком быстро дёргался (по тому же принципу работают вакуумные бомбы, но Кларк, по счастью, оставлял куда менее разрушительные следы). Страх заблудиться не оправдал себя — чёрный столб дыма просматривался с любой точки залива — горел и порт, и прилегающие к нему доки, и вся сложность задачи, в конечном счете, привычно свелась к тому, чтобы соблюсти баланс между скоростью и осторожностью. Излишне резко потянув человека Кларк рисковал переломать ему кости (и это безумно нервировало, особенно когда он понимал, что время работает против него, и, по-хорошему, следовало бы поторопиться). В гигантском крематории оказались заперты общим числом сорок три человека, и, вынося на руках последнего из них — миниатюрную женщину, которая уже почти и не дышала, Кларк праздно подумал, что Брюс Уэйн всё-таки очень тонко подметил: «люди боятся потерять работу больше, чем жизнь». Она ведь так и упала на тот мешок, который пыталась поднять, и лежала на нём, вцепившись так крепко, что пальцы пришлось разжимать силой. Он сделал всё, чтобы не засветиться, и плотная дымовая завеса играла ему в этом на руку: в конце концов, Супермен оказался плохим парнем, так зачем лишний раз пугать людей, напоминая о своём существовании? Возвращался Кларк тем же путём — через балкон, и когда зашёл внутрь, то вынужден был ступить на битое стекло (стеклянная столешница предсказуемо не перенесла ударной волны, как не пережили его и бутылка скотча, и стаканы, и гигантский аквариум — семейство пёстрых экзотических рыбок отчаянно билось среди мокрого стекла). Кларк привычным усилием подавил в себе желание спасать ещё и их — жизнь мистера Кента, милого, несколько неуклюжего парня и отважного репортёра, очевидно, подходила к своему логическому тупику и едва ли имела шансы когда-нибудь оттуда выбраться — может не стоит в такой момент думать о рыбах? Даже если он, в самом деле, перед ними виноват. Самое досадное, что ничего умного в голову не шло: он чувствовал тупое облегчение от того, что всё-таки спас тех людей, и ещё какую-то неясную горечь — жаль, но Кларк Кент ненадолго пережил Супермена, а ведь его жизнь Кларку по-своему даже нравилась — даже такая, без сверхспособностей. В ней была вечно неунывающая Лоис и всегда заботливая мама, интересная работа и романтические связи. Безжалостно оборванные, но такие сладкие, упорно пытающиеся выглядеть со стороны «случайными», но на самом деле выстроенные с такой заботой и самоотдачей, с какой строится не каждый брак. Кларк нашёл валявшийся на полу диктофон и, недолго думая, наступил — пластиковый корпус жалобно заскрипел, забулькал под подошвой. Почему-то вдруг подумалось, насколько неловко будет объясняться с полицейскими именно по поводу аквариума: «окей, чувак, ну втащил ты важной шишке — с кем не бывает? — но рыбы-то тебе что сделали?» Именно на этой смущающей ноте Брюс Уэйн выбрал время, чтобы начать приходить в себя. Следовало признать, что способность переносить кислородное голодание у него была как у заядлого любителя фридайвинга (по крайней мере, Кларк ожидал, что у него ещё есть несколько спокойных минут, но увы). Брюс Уэйн, пусть и не с первой попытки, открыл глаза — обвёл мутным взглядом учинённый погром, задержался на Кларке. Рука слабо дёрнулась, потянувшись к шее, на которой ещё не проступили — но Кларк знал, что непременно проступят — следы от его пальцев. — Прошу прощения, — хрипло проговорил миллиардер, — кажется, я несколько выпал из нашей беседы. Кларк нервно закусил губу: асфиксия не даёт пробелов в памяти, если только перепады давления не спровоцировали тромб, или инсульт, или… он не позволил себе впадать в панику и просто соскользнул взглядом на другую частоту. Затемнений в мозгу мистера Уэйна не было (на этом можно было остановиться и облегчённо передохнуть), но в глаза бросилась сломанная некогда ключица, и Кларк… увяз. Переломанные ребра, разорванные связки, смещённые позвонки — тело миллиардера выглядело как памятник современной медицине: оно прекрасно функционировало при том, что некогда его, казалось, пропустили через мясорубку. Это было жутко. Мистер Уэйн наблюдал за ним с неприкрытым любопытством и всё также доброжелательно улыбался окровавленными губами. — Я могу вызвать охрану, — наконец предложил Кларк. Он не собирался начинать говорить, во-первых, потому что не хотел ещё больше пугать человека, пережившего нападение, во-вторых, боялся, что чувство вины в голосе нет-нет, но прорежется, а это было бы не уместно. Но молчать дальше было невыносимо. — Зачем? — Собственный голос, очевидно, плохо давался мистеру Уэйну — из разбитых губ по-прежнему вырывался только хриплый шёпот: — Ты что, швабры им выдашь? У нас тут своя клиниговая компания, ребята разберутся — это их работа. Кларк непонимающе нахмурился: судя по переходу на такой стиль речи, Брюс Уэйн помнил, как минимум, ту часть тирады, которая: «Знаете, мистер Уэйн, нет… Брюс, окей, да? — это же между нами!».Однако он не вёл себя, как человек переживший попытку убийства — он не был напуган и не злился — его пульс оставался таким же ровным, как будто бы ничего и не случилось. — Думаю, я не в самой лучшей форме, — прохрипел, наконец, мистер Уэйн, — полагаю, нам придётся встретиться позднее. Он должен был сказать: «нам придётся встретиться позднее в суде, мистер Кент» или «Кларк, я сильно удивлюсь, если вы выйдете из тюрьмы в ближайшие лет десять». Это то, что ждёшь от человека, имевшего целый штат высококвалифицированных адвокатов и огромный перечень судебных тяжб в личном деле. Кларк оказался сбитым с толку и отмер лишь в тот момент, когда Брюс Уэйн попытался подняться. Он молниеносно оказался рядом, надавил ладонями на плечи, хотя ещё секунду назад был свято уверен, что больше никогда не притронется к этому человеку даже под страхом смерти. — Сиди, пожалуйста, — выпалил Кларк. — Может кружиться голова, а ещё… — Руки, Кент! — огрызнулся мистер Уэйн, словно проявление заботы, это единственное, что могло его выбесить; и уже холоднее добавил: — ты и так сегодня задержался, вот и иди. Можешь передать своему руководству, что интервью откладывается… в связи с моим плохим самочувствием, чёрт возьми, — имею право! Кларк отступил. Вместе с пониманием абсурдности ситуации, принятием её какого-то особого сорта безумия пришло странное чувство дежавю. Он словно вновь очутился в той грязной готэмской подворотне один на один с Малышом, когда вокруг творился какой-то беспредел — и эта метка преступника на руке ребёнка, и его чёрные глаза, наполненные ожиданием бойни, и те бандиты. И сам Малыш — ребёнок с повадками палача — как одна большая страшная метафора Готэма. «Уэйн Интерпрайзерс» не возвышался над городом, нет. Он также не отгородился от него стеклом и бетоном — он был чёртовой сердцевиной Готэма, бережно хранящей его незыблемые представления о правильном порядке вещей. Секретарь распрощался с Кларком всё также любезно (он в упор не комментировал кровоподтёки на лице шефа, хотя ещё минуту назад с той же пресловутой любезностью прикладывал к ним лёд). Кларк пробирался наружу сквозь потоки людей и почти неосознанно пытался ловить чужие взгляды, но едва ли кто-то обращал на него внимание (рабочий день подходил к концу). «От меня пахнет гарью недавнего пожара, — хотелось сказать ему. — Рукав моей рубашки запачкан кровью вашего босса. Вы не замечаете этого или только делаете вид, что не замечаете? Я бы очень хотел знать».