Свистать всех на смерть, ублюдки!

      — Не порежь меня, — раздалось сонное бормотание из моего рта в сторону Палацого, и я сразу же ощутил болезненное пощипывание на подбородке. Так и есть — лезвие моментально соскользнуло и оставило свербящую полоску на лице. — Ну, твою ж мать, Джото! Вредное ты животное, только что ведь попросил!       Палацкий ловко отдёрнул бритву от моего лица, а на своём изобразил непоколебимую строгость:       — А ты болтай больше. Губы лишние есть?       Мне немедленно захотелось показать, какой я умопомрачительный остряк, и очень смешно отшутиться, и за мной даже успелось набрать в лёгкие воздуха, но одна только выгнутая бровь Джото выражавшая немой вопрос: "Ты уверен, что оно тебе надо?", заставила так и замереть, повременив с выдохом. Лезвие скользило по моему лицу на удивление плавно и быстро, срезая отросшую за последние несколько месяцев бородку. Она мне не столько нравилась, сколько было лень возиться с бритьём — первая солидная щетина стала пробиваться только к двадцать пятому году жизни, и потому бриться меня никто не учил. А несуразно порезанное лицо взрослого мужчины не было способно вызвать в окружающих ничего, кроме смеха. По крайней мере на "Кровавом Левиафане".       Пальцы Джото подступались и так, и этак, быстро поворачивая мою физиономию под нужный угол. Наконец, сбив остатки пены движением большого пальца по верхней губе, Палацкий бросил в меня полотенцем (точнее старой тряпкой его заменяющей и давно потерявшей память о своём первоначальном предназначении), обозначая конец косметическим процедурам. Он упаковал бритву в чехол, чтобы положить её в ящик стола, и вытер перепачканные руки о брошенную вчера в романтическом угаре рубаху.       Я наспех вытер лицо и сунул руку в бездонный нашивной карман штанов, чтобы достать оттуда обтёртый кусок старого зеркала — посмотреть, не оставил ли мне Палацкий какие-нибудь дурацкие немодные усики.       Таскать куски битого стекла в одежде — дело, разумеется, не самое праведное, но устоять было сложно. Эту "обноску", как называл мои штаны Джото, и новую полосатую кофту он же мне и приволок из венецианского порта в качестве сувенира за старания и труды на борту, и мне было сложно удержаться, чтобы не складировать в (предназначенные как раз для этого) карманы интересную мелочёвку и полезные инструменты, вроде кусков бечёвки разной толщины или складного ножа из Франции.       — В разы быстрее, чем я сам обычно. И царапина только одна. Вот это ты мастер, — из осколка старого зеркала на меня без капли сожаления смотрел молодой щегол, которому предстоит снова слушать насмешки команды по поводу своей матёрости. То есть, по поводу того, чего нет. Ну, конечно, на моей морде появились первые складки морщин, подбородок стал как будто квадратнее, кожа подсохла и загорела, да и скулы немного вылезли, но этого стартового набора "я уже не мальчик" недостаточно, чтобы получить гордое звание "настоящий мужик" среди жестоких пиратов и ублюдочных головорезов.       Джото вытер руки ещё и о штаны, а потом встал, выпрямив широкую спину и устремив оценивающий взор единственного глаза мне на лицо. Любовался своей работой, не иначе.       — Ясен хер, что мастер. Талант не пропьёшь. — Заметил он мне шутливо и самодовольно.       — Цирюльник — это звучит гордо. А подмышки мне побреешь? — я ехидно улыбнулся и поднял руки вверх, демонстрируя и без того не особо густую растительность.       — Жопу тебе сейчас побрею, да боюсь рука дрогнет, — рыкнул он на меня, но я уловил едва оттянувшийся в ухмылке уголок губ. — И хватит таскать всякое дерьмо в карманах. Ходишь, сука, звенишь по всей палубе.       — Не в гамаке же мне всё это оставлять, сразу растащат, — я недоверчиво отвёл взгляд и нашарил на полу свою кофту. Джото громко цыкнул, выражая осуждающее сомнение в необходимости команды охотиться за той ерундой, которую я повсюду собираю.       — Тогда или оставь здесь, или найди себе долбаный пояс — тряпьё с тебя падает под весом этой херни, — Джото недовольно ткнул пальцем во вздувшиеся от содержимого карманы. — Когда полы драишь вся команда ходит, нахер, видами твоего тыла любуется.       — Кому видно — тому стыдно. Тебе жалко что ли? — я смутился, сумев сделать это не подавши вида. Однако портки всё-таки подтянул, всерьёз задумавшись о новом ремешке. Желательно кожаном. Чтобы богато.       — Мне — очень. Ты, всё-таки, не в общественном пользовании, а мой, личный.       — Хрена ты хватил, — у меня аж лицо вытянулось. — Речи больно крутые толкаешь.       — Это теперь мой корабль. А ты — мой матрос. Так что смотри, поднимешь бунт — первый по досочке пройдёшься. — В глазу Палацкого плясали черти, но улыбка вносила здоровую шутливую нотку.       — Ой, а можно как-нибудь по-другому отработать? — я прогнулся в пояснице насколько мог и по прошедшему по пояснице холодку убедился, что штаны сползли достаточно, чтобы Джото было видно мой слегка оголённый зад.       — Если будешь послушным. — Палацкий опёрся о стол рукой, загадочно усмехнулся и вдруг не менее загадочно посерьёзнел. — Разберись с этой хернёй и не выводи меня из себя. На мачты тебя не отправить, в гнездо не посадить. Что делать я сказал. Решай. И одевайся, собери всех, кто в трюме. Надо ввести этих упырей в курс дела.       Я послушно кивнул и с сожалением зачерпнул из кармана пригоршню милых сердцу безделушек, чтобы оставить их на столе Джото. Раз отобрал, пусть сам решает, где оно будет валяться.       — Пошёл ты на хер! — рявкнул мне в лицо Лу. — Собрания он, мать твою, собирает! Я тебе кто, чтоб на собрания ходить?! Я для вот этого дерьма в море выходил, по-твоему?! — Он был так возмущён приказом начальства, что не пожалел брызнуть выступившей от бешенства пеной мне в лицо.       — Класс, Джото так и скажешь, когда поднимешься на палубу. — Я хлопнул Лу по плечу и побежал дальше, крича каждому встречному в ухо оттарабаненную до мозолей в мозгу фразу: "Палацкий велел собраться на верхней палубе, Палацкий велел собраться на верхней палубе, Палацкий велел собраться на верхней палубе". Каждый моряк отвечал на заявление по-разному, но кое-что общее было у всех ответов — меня непременно слали на чей-нибудь хер (особой популярностью пользовались причиндалы морского дьявола и самого Палацкого), а всю остальную фразу занимало льющееся через край возмущение. Разумеется, виной тому в основном было адское похмелье, угнетающее команду с самого утра после вчерашней гулянки, и тяжёлое переживание смены власти. Я их не осуждал за бескостные языки и льющуюся изо рта желчь. Да и "пошёл ты на хер" на пиратском судне было чем-то вроде "доброе утро, как спалось?".       Обежав трюм и честно выполнив поручение Джото, я с радостным топотом взмыл по лестнице и ощутил под ногами пока только тёплую шероховатость древесины. Солнце едва-едва начинало припекать, а совершенно чистый, ровного голубого цвета небосвод ничем не мог воспрепятствовать ему разойтись на полную. Мне до боли хотелось запомнить свежесть морского утра, чтобы обращаться к ней, спрятанной в закоулках памяти, когда загрубевшая подошва ног станет прикипать к раскалённой палубе.       Жара стала бичом этого лета. Каждый вечер мне казалось, что зенит был не так уж страшен, и кружение головы с разноцветными пятнами, плавающими перед глазами, — моё разыгравшееся воображение и нежелание работать. Но после полудня духота тисками сдавливала череп и насильно рождала мысли, что больше терпеть невозможно, и что если станет хоть на градус жарче — я просто упаду и умру заживо. Однако каждый час воздух прогревался всё сильнее, а сорок обезвоженных тел всё ещё стояли на ватных ногах. Даже Джото то и дело ходил смывать с себя липкий пот, громко рыча от раздражения, и мочил отвратительно тёплой водой смоляную макушку, в попытках не схватить солнечный удар. Так продолжалось до самого вечера. Вся команда знатно почернела за медленно ползущий во времени месяц и стала похожа на дешёвых батраков в хозяйском огороде. А ещё мы выхлестали втрое больше воды, чем за последние два года в этот же сезон — запасённые бочки угрожающе пустели, безмолвная тревога росла как на дрожжах. Однако с первым прохладным дыханием вечера, только что пережитая, жара быстро превращалась в ночной кошмар; с каждой секундой дьявольское пекло становилось всё тусклее в памяти, растворялось в вечернем мареве и оставляло единственную надежду — горячее уже не будет. Но бывало и горячее.       — Закройте свои вонючие пасти, и так смердит от этой духоты! — раздался грудной недовольный крик за моей спиной, и выбравшийся на палубу кусок команды, естественно, поворчав, понизил гул до негромкого ропота. Я тоже покорно повернул голову на вещающего Палацкого и затих. — Напрягите свои заплывшие салом думалки и запоминайте. Следующим утром нас будет встречать Роттердамский порт, и некоторые из вас отправятся выполнять моё поручение за похороны Николааса Роггемана. Это значит, что у нас с вами, моя слабоумная паства, много работы. И за этот день — хватит бесить меня разговорами! — "Кровавый Левиафан" должен превратиться в "Святого-драл-я-его-мамашу-Лаврентия". Усекли?! — раздалось негромкое "да, капитан!", чему Джото криво усмехнулся и продолжил, сильнее обыкновенного выпятив и без того широкую грудь. Чистый петух перед стычкой. — Также я не погнушаюсь обратиться к своему новому положению и сделать себе шикарный подарок за хорошую службу, который кому-то точно не понравится. Отдельные ублюдки среди вас, грёбаных дармоедов, соберут все свои манатки вплоть до вони немытого тела и получат пинка под зад от меня лично, когда раз и навсегда сойдут с моего корабля.       — Но... — смело выкрикнул кто-то из толпы, однако рёв Джото достиг пика громкости во мгновение, понуждая храброго дурака заткнуться:       — Закрыли свои вонючие пасти, я сказал! Вы распустились и отупели за последние несколько лет, но Роггеману давно уже было не до вас. Он смотрел на вашу лень и бездарность сквозь пальцы, — Джото поднял руки, прислонив растопыренные пальцы к лицу, и пугающе улыбнулся, ощерив дёсны. Ровно там, где красовались отрубленные фаланги левой руки, между мизинцем и безымянным, блестел единственный голубой глаз. От этой картины по спине у меня пробежал нездоровый холодок. — Роггеман не видел, что многие в его команде зажрались и охренели в самый край, но я возиться с этой обузой не собираюсь. Мне насрать, откуда пришли те, кого я ссажу на берег, и мне тем более насрать, куда и как они пойдут после "Кровавого Левиафана".       — А если они возьмутся за ум? Если не хотят оставлять корабль? — крикнул знакомый голос. Я напрягся и понял, что это Грин — бывший гвардеец английского флота, поспешивший перейти на нашу сторону и одобренный полным равнодушием господина Роггемана. Вспомнив всю брань Палацкого в его адрес за последние полгода, несложно было догадаться, что Грин — первый в очереди за пинком под зад от бывшего боцмана, которому тот знатно потрепал нервы.       Джото в ответ коротко хохотнул.       — Грин, я — демократичный капитан, — он положил левую руку себе на грудь и чуть поклонился, как будто представлялся высокому чину на светском съезде. — Я всегда предложу вам другой вариант.       Палацкий сделал два широких шага в мою сторону, отпихнув стоящих на пути людей, и одним грубым, раздражённым движением выхватил подаренный мне револьвер из кобуры, которая была пришита прямо к поясу штанов. Он взметнул вверх руку с зажатым в ней оружием в сторону Гринвича и выстрелил дважды.       — Пулю в башку, например.       Грин свалился, дёргаясь всем телом в предсмертной муке. Звук любого человеческого голоса испарился и оставил фрегат в какофонии моря и надоедливых воплей голодных чаек. Я совру, если скажу, что мне в тот момент не сделалось страшно до полуобморока; а Джото просто швырнул мне револьвер — ещё тёплый от совершённого выстрела — и угрожающе быстрой, широкой поступью направился к едва живому, но уже задыхающемуся Гринвичу. Грин поймал лишь вторую пулю областью левого лёгкого, однако только безумцу пришла бы в голову мысль поднять нового капитана на смех. Джото стрелял хуже, чем орудовал саблей, и виной тому был жирный белёсый шрам на месте правого глаза.       — Передавай привет своей гвардии. — Прорычал сквозь зубы Палацкий, схватив англичанина за грудки, потом поднял на уровень своего роста и бросил за борт, как мешок перезрелых яблок на уборке урожая.       Несколько минут мы слышали хрипы и плеск воды, и у меня — честное слово — сердце леденело от пережитого, стучало болезненно и неровно, так что прихватило спину. "Старость не радость," — пронеслось у меня в голове едва различимым шёпотом, но я даже не улыбнулся. Плеск затих. Грин отправился на корм рыбам.       — Ты совсем с катушек слетел?! — шёпотом крикнул я в спину Палацкому, стараясь его догнать. Вопил как раз так, чтобы услышал он, но не достаточно громко, чтобы пригрел уши кто-то ещё. — Зачем... Какого хрена... Почему ты его убил?!       — Не лезь на рожон, понял меня? — Джото лихо обернулся на пятках, я не успел остановиться и налетел на него, больно ударив нос о сильную грудь.       — Это какая-то несусветная хрень! Роггеман никогда не грохнул бы кого-то из своих! Вышвырнул бы его на берег и всё, слышишь?!       — "Из своих"! — вдруг заорал капитан, призывая меня заткнуться. — Этот обсосанный трус, — ткнул он пальцем за борт. — Переметнулся к нам только потому что его корабль пошёл ко дну через пару минут начала боя. Если эта паскуда хотела выжить, у неё не было другого выхода, кроме как прыгнуть нам в ноги и вымаливать сжалиться. Когда мы будем в рискованном положении и нас всех возьмут на мушку, этот долбаный во все дыры гвардеец схватит мушкет и вернётся в армейские ряды. Ты усёк?!       — Так ссадил бы его в Роттердаме, чёрт тебя за ногу! На кой хер его нужно было уби...       — Потому что даже если бы я послал его к херам собачьим, то не удержался бы и выстрелил в спину! И не надо так на меня смотреть, грёбаный ты засранец! Я честно его предупредил, что если он ещё хоть раз будет отлынивать от приказов или строить из себя хер пойми кого, я самолично утоплю его в ведре для драйки полов! Этот дармоед шиковал за наш счёт хуже Марьяна, а делал примерно ни хрена! — мне в нос упёрлась джотовская фига, одним махом сложенная из пальцев здоровой руки. — Если так жалко, чего спасать самоотверженно не сиганул?!       — Да ты, блин, ему грудину прострелил!!       — Будешь на меня орать — и тебе чего-нибудь прострелю! Грин — предатель и трус, которые выел мне мозг чайной ложечкой, понял, щенок? Я ни в жизни не упущу случай порешать ублюдка, который продаст свою шкуру за что угодно, лишь бы она была цела. Я спрашиваю, ты понял меня?       — Ты просто жестокий, — у меня даже голос упал, а на лицо вылезла тень несусветной усталости, свинцом наливающей веки. Когда-нибудь я привыкну, что на пиратском судне человеческая жизнь стоит меньше, чем новая пушка или три штыка, но, видит бог, точно не в этом году.       — Зато я не тупой. Как некоторые. А теперь пшёл работать, пока не хватил тебя розгами.       Джото сделал знакомый жест, который успокоил меня во мгновение ока — его ладонь звонко опустилась на мою ягодицу, так что я, клянусь, чуть ли ни эхо услышал, до того чистым и звенящим получился звук. И когда за мной успелось обзавестись настолько упругой задницей?       Джото смерил меня строгим родительским взглядом и ушёл проверять паруса, не стесняясь в выражениях для тех, кто их ставил, а я всё стоял, и смотрел на него, и думал, что он, наверное, прав. Что море — это не сказочное путешествие за горизонт, как мне казалось десять лет назад, а не сворачивающаяся полоса брани и выживания. И когда ты идёшь в плавание, ты должен быть к этому готов. В том числе должен быть готов потерять жизнь, если не умеешь ей грамотно распорядится.       — Что встал на проходе?! — заорал на меня Гирт, направляющийся в трюм за канатами по требованию Палацкого, хотя что по левую, что по правую руку от меня было не паханное поле свободного места. — Папочка похвалил — мир остановился?!       — А тебя видимо обделил лаской, раз ты раскудахтался на этот счёт?! — рявкнул я в ответ, но драку затевать не стал. Работу за меня никто не сделает, а Палацкому дела нет, здоровый ты или отмутуженный — приказ должен быть выполнен. Гирт постарался пихнуть меня локтем, но уже не дотянулся — я резво отскочил в сторону и почти почувствовал озорное веселье.       Что стало со мной, подумать только! Только что на моих глазах убили человека — причём вроде как своего, к трупам врагов привыкаешь в разы быстрее, иногда даже ленишься убрать с дороги и перескакиваешь через них, когда носишься с приказаниями — а я уже почти в себе. Видела бы меня маман — пропахший отстреленным порохом, солью и рыбным духом, измочаленный, как любимая хозяйская тряпка — упала бы в обморок или умерла на месте. И как её воспитанный Себастиаан превратился в бескультурного чернорабочего? А манеры? Ёб вашу маму, где мои манеры? Ik verontschuldig me, dank u, wees zo vriendelijk!* Оревуар, лё маман, увидимся не скоро, и оно, чёрт подери, хорошо для Вашего здоровья!       Я засмеялся. Хорошо, я признаюсь. Разумеется, мне всё ещё было тревожно, и я целый час категорически не хотел подходить к бортику — вдруг увижу труп Гринвича на поверхности, хотя давно уже выучил, что едва утонувшие почти камнем идут ко дну. Это только потом утопленники решают о себе напомнить, и тогда всплывают настоящими чудовищами с морских глубин. Блёкло-синие или зелёные, осклизлые, раздувшиеся до того, что не поместились бы и в бочонок, изо рта выползают гигантские лиловые слизняки — уже потом Джото мне рассказал, что это их языки.       Он вообще хорошо понимал всё, что видел вокруг, не говорил о том, в чём не разбирался, и не терпел, если кто-то не следовал его примеру. С этой своей чертой, нашедшей ответное уважение в каждом члене команды, он когда-то взлетел по чужим головам к званию боцмана, и ей же, как гарпуном, зацепился за звание капитана. Палацкий вызывал доверие. Может, не как человек, но как мастер своего дела — точно. И как ему удаётся успокоить меня словами "я бы всё равно убил его" — мне не дано понять.       Я смотрю Джото в спину, обтянутую влажной от пота рубахой, вспоминаю, как он надевал эту рубаху на меня в запале собственнических чувств, а я удивлялся, какой он огромный. Когда я об этом думаю, мне кажется, что всё под контролем. Он прав в словах, что грубая мужская сила обладает непередаваемым шармом, от которого внутри что-то переворачивается. Такая сила несёт чувство всепримиряющей безопасности, уверенности и защиты, особенно если применяется к месту и ко времени. Наверное, у капитана особая чуйка на эти место и время, ей-богу. Как ещё объяснить моё душевное равновесие, в которое меня вернулся его ладонь на моей заднице?