Свистать всех на смерть, ублюдки!

      Вид Палацкого, который беспардонно шарит по каюте капитана в суматохе, напоминающей одержимость, ещё долго стоял у меня перед глазами. Наверное, виной тому был сам Николаас Роггеман, бездушно присутствующий при этой сцене: старый хозяин всё ещё здесь, до сих пор пребывает в своей каюте, расцвёл на полу кляксами спёкшейся крови и раскинул руки, как снова распятый Иисус, но он всё ещё здесь. Его окоченевшее тело безмолвно таращилось выпученными, налитыми кровью глазами в потолок промороженной до последней щепки каюты — на пол его тяжёлым толчком руки отправил Палацкий, освобождая мне место за капитанским столом, и теперь провал на лице мертвеца, когда-то бывший ртом, открыт в беззвучном удивлении — как же так, Джото, я был тебе как отец, как же так вышло, что тебе дела нет до моей печальной кончины, мой смелый талантливый боцман? Тело капитана, цвета зеленоватого воска, было пресыщено остатками жизни, ещё витающей в позе и выражении старого, морщинистого лица.       То ли я был так невнимателен и взбалмошен последние дни, то ли господин Роггеман и впрямь постарел за эту ночь на пару десятков лет. Словно что-то высосало из мертвеца дух через разомкнутые, посиневшие губы — щёки и живот впали, образовав чёрные вмятины под скулами и грудной клеткой, кожа иссохла, выглядела твёрдой и холодной, пальцы скрючило остатками перенесенной предсмертной муки. Под моими ногами лежал будто бы вовсе и не капитан "Кровавого Левиафана", а мумия древнего Египта, о которой мне в молодости рассказывал отец, когда я прожигал свои юные дни в Харлеме.       — Что ты ищешь? — вкрадчиво спросил я у Палацкого, отодвигаясь от щербатой столешницы и судового журнала, но подняться на ноги не осмелился. Непривычный вид Джото не позволял. Он рыскал по каюте на полусогнутых ногах, пригибался к полу, словно пытался вынюхать искомое и наброситься на него мощным прыжком, пока не юркнуло в более укромную нору. Палацкий выглядел, как дикое животное во время слежки за добычей. И вставать пока не разрешал.       — Завещание. Помоги мне, — приказал боцман и обернулся через плечо с таким выражением лица, словно предлагал разделить с ним нахлынувшую волну яростного веселья. — Посмотри в ящиках, это запечатанная в три сгиба бумага без конверта, печать с буквой "Р" на красном сургуче. Довольно помятая.       — Сначала мне нужно с тобой переговорить, — хмуро ответил я, испытывая терпение Палацкого. Мне показалось, в таком состоянии он обязательно рявкнет или вообще замахнётся за промедление, превратит поиск бумажки в унизительное наказание, чтоб неповадно было. Но Джото только дерзко ухмыльнулся и показался загорелым одноглазым лицом, не изменив радостного и негромкого тона:       — Переговорим вечером, Бастиан. — Обратился он вдруг развернулся ко мне и показал свои согнутые жадностью пальцы, нетерпеливо сжимающие воздух. — Меня трясёт от упоения. Так что вечером, когда я буду в себе.       Недолго подумав, я кивнул ему и принялся искать ключи от шуфлядки.       Выносить происходящее было, откровенно говоря, тяжело. Я могу с чистой совестью сказать, что всё ещё не знаю, как быть настоящим мореходом, путаюсь в частях света, за штурвал меня лучше не пускать, да и звёздные карты даются с небывалым трудом, но с полной уверенностью и готовый поклясться на библии, я могу сказать, что знаю Джото. Десять лет мы провели бок о бок. Долгих, мучительных, жестоких, но, всё-таки, безусловно счастливых лет.       Счастье — слово, наверное, слишком уж громкое и вычурное, чтобы бездумно вклинивать его в свои мысли. Даже в приключенческих романах о море его не всовывают куда попало, в отличии от "свободы" или "солёного ветра", об которые можно споткнуться на каждой странице, но здесь оно появилось вполне осознанно. Я никогда прежде не испытывал такого счастья. Может быть, причиной тому были все силы, которые пришлось приложить для его достижения, ибо аж до двадцати лет мне не приходилось делать ровным счётом ничего, чтобы достичь высот в масштабной торговле. Я родился не для выживания в бедности и не для попыток вылезти из бесконечных долгов.       Каждый пункт успешно складывающейся моей биографии был отмечен галочкой происхождения, и к этому не было приложено ровным счётом никаких усилий. Наверное, доступность всех возможных благ для нерадивых отпрысков, что так заботливо вываливает общество на фарфоровое блюдечко с голубой каёмочкой, — одна из самых главных проблем высшего сословия. Скуч-но. О, мой бог, как же всё это скучно! Никакие одинаковые балы с демонстрацией вызубренного вдоль и поперёк этикета, никакая охота за куропатками на гнедых жеребцах, или катание на коньках, или уроки экономики и французского, или экономики на французском, или ещё какая-нибудь дичь, призванная хоть как-то развлечь наследника, не заменит воодушевляющего переживания собственных достижений. Я не самый мудрый человек в своём окружении, и даже Корт даст мне фору, если мы вдруг решим потягаться пониманием простой человеческой жизни, но сейчас я знаю, о чём говорю.       Знаю, потому что с приходом на "Кровавый Левиафан" меня вытащили из тёплого насиженного лягушатника с мутной водой, окунув в пробирающую холодом, исходящую пеной горную реку. И пусть сначала я едва не пошёл камнем ко дну, пусть много раз меня приходилось вытаскивать и выжимать, чтобы я не разбился на крутых поворотах, пусть, господи. Теперь я готов оседлать любое течение.       И всё это благодаря Палацкому.       — Нашёл? — нетерпеливо бросил он через плечо, ни на миг не останавливая поиски.       — Нет, но я вскрыл ящик, а здесь журналы какие-то. Я в них пороюсь. — Ответил я ему и пробежался по страницам кожаного дневника, исписанного ровным и узким почерком.       — Давай быстрее, понял? Потом разберёшься с этим бумажным дерьмом и прочтёшь что захочешь. У меня на кону, мать его, долбаный фрегат с оснащением на цену второго такого же.       — Понял, понял, — мои руки коротко взметнулись в воздух в жесте "сдаюсь", оставив взятый журнал на столе, но, как только Палацкий с довольным видом вернулся к исследованию комнаты, алчно впился взглядом в исписанные страницы. "Я устал...", "На северо-западе лежит...", "...вызывает раздражение...", "...то имеет ли значение?" — обрывки фраз прыгали мне в глаза, оставляя эхо недосказанности. Много ума не было нужно, чтобы сообразить — это личные записи мёртвого капитана; однако я не смог позволить себе надолго задержаться и основательно удовлетворить своё любопытство — испещрённые закорючками страницы журнала так и остались хранить доверенные им мысли. Холодное тело господина Роггемана смущало меня, как если бы он не лежал, окоченевший, под ногами, а стоял за спиной и неодобрительно покачивал головой, приговаривая "ц-ц-ц!".       Пролистав дневник, я отложил его и принялся за следующий, поменьше. Там ребус был уже посложнее — бесконечно тянущийся по страницам столбик из странных, иногда даже внезапных слов. "Месть Императора 1697", "Альтаир 1697", "Святая Мария 1697", "Аделаида 1697", "Гордость короля Карла 1698", "Бетельгейзе 1698" — этот список продолжался на много страниц вперёд, и до меня не с первого взгляда дошло, что перед глазами выстроились невидимые корабли, проплывающие сквозь время.       — Смотри, — позвал я боцмана, и он тотчас сделал широкий шаг ко мне. — Тут названия кораблей друг за другом. — Не доведя мысль до конца, я развернулся вместе с тетрадью и ввинтил опалённый интересом взгляд в тяжело дышащего от обрушившегося на него раздражения Палацкого.       — Это все, кого порешал "Кровавый Левиафан", — закончил за меня Джото, моментально исказив лицо горделивой ухмылкой. У него на секунду даже грудь замерла в преданном восхищении, и одним своим взглядом широко распахнувшегося, отдающего сумасшествием голубого глаза, он потребовал от меня такого же благоговейного уважения, которое испытывал сам.       По коже тотчас пробежались крупные мурашки, демонстрируя боцману поддержку в его светлых чувствах. Я невнятно улыбнулся и медленно, как реликвию или драгоценность, положил на место тетрадь с укрытым внутри кладбищем кораблей. Джото довольно хмыкнул, выказав довольство степенью моего раболепия перед "Кровавым Левиафаном", и вернулся к разорению могилы Николааса Роггемана.       Через десять минут, когда раздражение Палацкого стало перерастать в крайнюю степень досады (которая выражалась в стремительно возрастающих бешенстве и нетерпеливости), я додумался заглянуть за обложку судового журнала. Едва с губ сорвался облегчённый вздох, чтобы обратить на себя внимание, как молниеносным движением руки из моих пальцев вырвали заветную бумагу. Вырвали так, будто опасались, что я могу возыметь наглость и присвоить себе последнюю волю капитана. Помятое завещание с печатью на красном сургуче оказалось в руках Джото.       — Все на верхнюю палубу!!! — заорал Палацкий, широким жестом распахнув простонавшую дверь капитанской каюты. — Три минуты на сборы!!! Живо, уроды, или покалечу!!!       Замявшись от внезапности властного крика и категорического непонимания, как он не срывает себе глотку с такой-то ежедневной практикой, я неуклюже метнулся следом за Джото, в последний раз оглянувшись на покойника. Кажется, это и правда последний раз — последний во всех возможных смыслах, которыми я мог наделить ритуальный шаг через порог комнаты Николааса Роггемана. Больше ни один бездыханный Роггеман не останется за моей спиной. Роггеманов на корабле не осталось вовсе.       Следуя за Джото, я миновал лестничный пролёт и буквально взлетел по его ступенькам на главную палубу, где привычно прикрыл глаза ладонью от упорно лупящего солнечного света и прищурено огляделся. Со всех сторон, как змеи из нор на брачные игры, сползались озадаченные члены команды и неловко сбивались в кучу, почёсывая языки; и делали они это настолько неторопливо, что я успел найти себе приятное место прямо в боцмановской тени, а уже оттуда порадоваться какому-никакому спасению от палящих дотла лучей.       — Время!!! — снова гавкнул Палацкий, и разрастающееся туловище команды заколебалось в нервном ожидании. — Кого здесь нет — тем донесёте, усекли?!! А теперь захлопните свои вонючие пасти, пока я не потерял последние капли терпения!!!       Немного повозмущавшись исключительно для соблюдения правил приличия, пираты притихли, с недоверчивостью глядя на командира. Воцарилась своеобразная тишина, и волны за кормой съели последний шум человеческих голосов. Вдруг лапа Джото схватила меня за шиворот, сорвала с облюбованного уголка и толкнула в самую гущу потных усталых тел, так что я чуть не сбил с ног разморённого дьявольской жарой Лу. Я уже было приготовился к драке, однако никакой грубости, кроме косого недовольного взгляда мне в висок, не последовало.       — Слушайте и вникайте, — немного понизив тон, сказал Джото, а я невольно сглотнул, вдохнув неприкрытой угрозы из его хриплого и твёрдого голоса. "Только попробуй сорвать праздник на моей улице," — само пламя рвано плясало в распахнутом голубом глазу. — Николаас Роггеман умер несколько часов назад и лежит у себя в каюте. — Возмущённый гам прокатился по палубе, как ветер по колосящейся пашне. — Тихо! Закрыли хлебальники! — оглушительно рявкнул оратор, и едва зачавшийся взволнованный ропот ребят за моей спиной растворился в воздухе. — Это — его завещание, — Палацкий вскинул вверх руку с бумагой, победно зажатой в жилистом кулаке. — И мне нужен Рич, чтобы зачитать его.       Пираты вновь загудели в терзающих их сомнениях. Рич был обыкновенным матросом с длинным шрамом, бравшим начало у левой брови и делящим его светлые волосы уродливо неровным пробором до самой макушки. Примечателен из всей разношёрстной команды был тем, что до того, как попасть к нам на борт, он работал гувернёром и вполне сносно умел читать и писать. Умел, в отличии от Джото, да и вообще подавляющего большинства на "Кровавом Левиафане".       — Твой щенок умеет читать, зачем тебе Рич?! — крикнул кто-то из гущи народа, и лицо боцмана разошлось в колючей, почти ядовитой ухмылке. Выражение морды, конечно, знакомое до колик, но в тот момент оно вызывало неясную, вяло шебаршащуюся тревогу, которая юрко носилась из живота в горло и обратно.       — А вы поверите тому, что прочтёт мой щенок у меня из рук?       Пираты одобрительно закивали, без малейшего стеснения соглашаясь друг с другом. Мол, Себастиаан, раз уж на то пошло, что угодно проделает за палацковскую подачку, а тут такое событие, и как можно! Столько нелестных отзывов я не собирал уже около года кряду, поэтому сказать, что я был оскорблён до глубины души — ничего не сказать; но петушиться почём зря было совсем не время. Если ещё этим утром сохранность моего хотя бы здоровья была гарантирована, то сейчас, глядя на силуэт Джото, источающий нечто похожее на ярую одержимость, ничего нельзя было сказать наверняка.       Смущенный и покалеченный всеобщим вниманием, к Джото неловко подошёл Рич, напоминающий натворившего дел сына перед отцом: сутулый, как побитая собака, шея держит голову с наклоном, почти бесхарактерно, а ноги — прямые бамбуковые трости, и даже при широком шаге никак не могут согнуться. Как будто в противовес, могучая фигура Палацкого одним своим видом гордо развернутых плеч давила несчастного к полу, как придавливают бумажные стопки чугунным прессом, и некому было его осудить — чем ближе ты подбирался к левиафановскому боцману, тем менее уверенным становился в собственных силах.       Во мне же один только этот вид Палацкого вызывал всю гамму чувств — от непробиваемого восхищения и ощущения сопричастности к прекрасному до подстёгивающего азарт страха, который давно перестал выбивать меня из колеи. Страхом к Джото я наслаждался.       Рич заискивающе заглянул тёмными глазами в лицо командиру, когда тот предложил прочесть вслух написанное мертвецом ещё пять лет назад, и потянулся пальцами к развёрнутому листку.       — Руки прочь. — Рыкнул Джото сквозь зубы, но прегадкая и одновременно счастливейшая полуулыбка так и не слезла с вечно нахмуренного лица. Рич замялся. На секунду мне показалось, что он сейчас струсит и бросится хотя бы за борт, только подальше от морского змея с завещанием в кулаке, но он послушно прищурился и легко скользнул по строчкам глазами.       — ""Кровавый Левиафан" — Палацкому". — Громко и чётко резюмировал Рич, чтобы все услышали три судьбоносных слова. — И подпись. "Николаас Валтерус Роггеман".       — Умница, — хмыкнул Джото под неопределённые вздохи команды, и едва заметным жестом приказал матросу вернуться в строй. — Это значит, оглоеды, что теперь Я ваш капитан. И все вы до последнего ногтя — моё лицо для долбаных жандармов, рассекающих океан и жаждущих получить в бочину пушечным залпом. До этого момента я был обязан делать всё, чтобы Николаас Роггеман достиг своих целей и был доволен происходящим на борту, и я делал. Теперь эти цели буду ставить я. И решать, что лучше для нашего корабля — тоже. Завтра утром после первого боя рынды чтобы все до единого были здесь. Я оглашу свои планы. Мик, иди к Раймонду и передай, чтобы готовил стол к вечеру. Скажи, Палацкий велел выкатить бочку рома и сделать рагу понаваристей. У нас ведь праздник, верно? — Джото коротко рассмеялся, и пара голосов подхватили его веселье. — А теперь живо за работу, чёртовы ублюдки. И пока не закончите — никаких харчей.       Ровно мгновение держалась непробиваемая тишина. И только потом неуверенное "ура", скорее напоминающее вопрос, раздалось над "Кровавым Левиафаном".       — Ты хотел поговорить.       Джото подошёл ко мне ранним вечером, ещё едва розовым, как наливающееся яблоко. Рыжий кругляш растерявшего потенциал солнца медленно нырял к горизонту, разрешая передохнуть до завтра, чтобы с новыми силами всей командой жариться, как пескари на сковородке. Я стоял, прислонившись к мачте, и провожал его тоскливым взглядом, размышляя о крайней степени тщетности моего бытия.       — Да, хотел. — Отвлекшись от внутреннего монолога, я бросил короткий взгляд на Палацкого. Пару мгновений ушло на попытки подобрать наиболее подходящие слова, но затем плотину прорвало — изо рта полился несвязный поток пережёванных вдоль и поперёк мыслей. — Слушай, меня узлом завязывает то, что происходит. Я понимаю, что теперь всё изменится, то есть, оно не может не измениться, всё-таки смена власти и всё такое, и, наверное, я лишнего думаю, но...       — Ненавижу, когда ты мямлишь. — Негромко перебил Джото. Смотрел он, правда, совсем беззлобно и даже весело — мои душевные терзания его исключительно забавляли, а их причина оставалась тайной, покрытой непроглядным мраком.       — Ха-ха, — вяло отозвался я. На моё лицо наползло неприкрытое недовольство.       — Твоя бородка сбивает меня с толку. С ней ты как будто взрослый, а потом открываешь рот, и я слышу щенячий писк, — его рука слабо скользнула кончиками пальцев от моего виска прямо до подбородка, где игриво вырвали волосок из моей любовно оберегаемой растительности. — Твоя бородка сеет сомнения, Бастиан.       — Сбрей мне её, — без капли сожаления предложил я Палацкому, подставляясь лицом под касание. Почти ласковое, тёплое и знакомое.       — Завтра утром — обязательно. А пока проглоти сопли и скажи, что снова тебя так выворачивает наизнанку.       Я подумал и попробовал вычленить корень всех проблем моей нарастающей тревоги, попутно прижимаясь щекой к капитанской шее. Джото не возражал, уже целясь лапой в мои волосы. Я молчал где-то с полминуты, пробуя в голове на слух и то, и это, но в конце концов плюнул и озвучил самое честное, что было из чувств в данный момент:       — Не хочу потерять тебя или связь с тобой.       Капитан издал громкое ироничное "пффф!", напоминая возмущённого жеребца, и великодушно оставил каплю слюны у меня на щеке. Я немедленно стёр её с крайне укоризненным взглядом.       — Что за херня тебе то и дело лезет в голову? На какой почве вообще?       — Слушай, сегодня днём ты был похож на, я не знаю, ополоумевшего! Бегал как сайгак, каюту перевернул, да так, что камня на камне не оставил, за завещание это вообще был готов как будто убить. Устраиваешь какие-то дикие свистопляски, а потом: "Ы-ы-ы, Бастиан, хера ли ты не доволен?" — передразнил я Джото, для большего сходства встав на носочки и разведя плечи так, как будто примерил на себя коромысло.       Три года назад у меня не возникло бы сомнений, что сейчас я получу мощную затрещину как напоминание о том, что смеяться над боцманом восьмой смертный грех, и более того — я бы точно её получил. Сейчас же я и ухом не повёл, а Палацкий вовсе громко гаркнул от приступа смеха, притягивая меня обратно к себе в слегка болезненный захват.       — Мать твою, Джакоба, я родился в глухой деревне, где на одну колченогую бурёнку всем скопом молятся, а когда ушел на хрен оттуда, из лично своего у меня были дырявые лапти и стертая в локтях рубаха. Даже штаны, чёрт возьми, были отцовские. Штаны, Себастиаан, — Палацкий говорил насмешливым и ровным голосом, до боли стискивая ладонью моё плечо. У меня даже сомнений не возникло, что вскоре я насчитаю четыре свежих продолговатых синяка — мне было известно, как сильно он может сжать. — Я ненавижу долбанные богатство и бедность, передающиеся по наследству, меня вымораживает то, что сын нищих родителей обречен быть нищим. Если, конечно, в его бедняцкой крови не остались отголоски какого-нибудь разорившегося обоссанного дворянства. И сегодня у меня в заработанном честным трудом и верностью делу — пиратский фрегат, который стоит две такие деревни, что содержат мои феодалы. Ясен хер, я дам слабину в выдержке. Особенно если наличие этого фрегата определяет грёбаная бумажка.       Я не заметил, как окончательно положил голову на плечо капитану, так что яркие полоски розового света прыгнули мне на лицо ровными и плавными кусками. Из моей груди вырвался вздох, и я решился, наконец, крепко обнять Палацкого под грудью. Он только хмыкнул, чуть ослабив хватку.       — Я переживал, — я устало выдохнул, но тут же почувствовал мягкие лапы крадущегося на душу покоя.       — Переставай. — Приказал он.       Мы помолчали, прислушиваясь к шелесту волн и крикам голодных чаек.       — Я хочу остаться с тобой на ночь, — наши взгляды пересеклись, и капитан равнодушно кивнул.       — Сегодня — оставайся. Мне нужно отвлечься. У меня будет до хера забот с завтрашнего дня.       — У тебя их всегда было до хера.       — Теперь будет больше.       Мы снова посмотрели друг на друга. Джото чуть наклонился, оставив мягкий поцелуй на кончике моего носа и крепче укрыл меня в объятиях от поднимающегося ветра.       — Палацкий.       — М?       — Я люблю тебя. Всё ещё.       — Всё нормально. Как это ни странно, но и я тебя люблю, несмотря даже на то, что в тридцатник ты такая тряпка.