Ref:rain

"Wir halten fest, lassen los, wolln nicht allein sein, suchen Trost, ich bin die, die bei dir bleibt bedingungslos für dein ganzes Leben und kommt der große Regen, sorg dich nicht um mich, Ich werd da sein, immer für dich da sein, wenn du mich vermisst, such mich da, wo Liebe ist" [1] [1]"Мы имеем, мы теряем, мы не хотим остаться одни, ищем утешения. Я из тех, кто будет с тобой безоговорочно, всю жизнь, и пойдет сильный дождь, не беспокойся обо мне, я буду здесь, всегда буду здесь для тебя, и, если ты будешь по мне скучать, ищи меня там, где любовь" Вода хлынула в раковину из крана с такой силой, как будто там, внутри труб, скопился целый Атлантический океан. Юра чертыхнулся, когда его окатило ледяными каплями. На дворе уже скоро вторая треть двадцать первого века, а воду по утрам так и приходится сливать, пока пойдет хоть намек на теплую. В углу что-то зашуршало, потом будто проехалось по кафельной плитке, и Юра повернулся к двери, заметив жавшуюся к ней кошку. — Марси! Ты опять? — Юра хотел, чтобы это звучало грозно, но получилось хрипло и как-то виновато. Это не она опять, это он опять — животное до смерти боится воды, даже ее шума, а он тут плещется, как утка в пруду, снова не посмотрев, не шмыгнула ли хвостатая в дверь, когда он заходил. Марси, которая котенком была гордо названа Сашей Марсом, а потом по стандарту оказалась девочкой, посмотрела на Юру, как на привидение. Собственно, она на всех и на все так смотрела — это черта шотландцев: пыриться так, словно в попу кто-то воткнул иголку. Кошка единственная в семье походила на Юру: белая, зеленоглазая и с таким же говнястым характером (последнее всегда добавляла Катя).  Юра отряхнул руки от воды, обтер их об себя и подошел к зверюге. Та что-то пробурчала на своем и привстала на задние лапы, пытаясь дотянуться до дверной ручки. — Тут тебе не кухня, не получится, — усмехнулся Юра и наклонился, чтобы потрепать Марси по белой щекастой голове. Та изогнулась буквой "зю", пытаясь избежать прикосновения. Точно говнястый характер, подумал Юра, со вздохом открывая дверь и подпихивая Марси босой ногой к выходу — иначе она будет еще сто лет стоять и смотреть на него, как на идиота — "зачем ты открыл дверь, я что, об этом просила?". — Юра, ты все? — крикнула Катя, и Юра за шумом воды не разобрал, откуда она это спрашивала. — Нет, я не умею мыться за пять минут! — ответил он, убирая хвост Марси подальше от опасности быть прижатым дверью. — Ты там уже полчаса! — Наглая ложь и провокация! — Юра, справившись с кошачьими конечностями, быстро захлопнул дверь. Он вернулся к раковине, на ходу стягивая с себя футболку, сунул бездумно руки под струю воды и чуть не взвыл от боли — пока он ходил туда-сюда, пошел кипяток.  — Бля-а-а, понедельник, едрит твою! — громко выругался Юра, потом опомнился и с опаской посмотрел на дверь. Когда Саша стала мало того, что понимать своих родителей, так еще и повторять за ними, мат в этом доме стал под запретом. Юра по нему честно скучал, потому что в юности себя в подобных вещах особо не ограничивал. Разве что при Лилии. Как она там, интересно, моя старушка, по-пушкински подумал Юра, выкручивая кран на "холодную" сторону. Он перевел взгляд на зеркало, приблизил к нему лицо так, что едва не ткнулся носом в поверхность. Вспомнил, как постоянно подтрунивал над Витей, когда тот так делал. "Что ты там высматриваешь, былые годы?". А теперь вот пожалуйста — сам занимается тем же самым. Былые годы, может, и не особо видно, но все же — насколько он изменился? Казалось, что не так сильно, но ему ведь не пятнадцать. "И не двадцать. И даже не двадцать пять", ехидно пронеслось в голове почему-то голосом Якова. Кожа стала еще бледнее, чем когда-то. Юра вообще смотрел на себя и думал, что словно выцвел, как распечатанная фотография, долго пролежавшая на солнце. Ни морщин, ничего, за что так всегда опасался Виктор, пока не привык к тому, что ему это все дело правда идет. В тридцать-то этого не будет еще, да и не с его лицом. В тридцать один, поправил себя Юра мысленно. Скулами можно кого-нибудь зарезать ненароком. Потому что жрать надо больше, сказала бы сейчас Катя. Он выдохнул, опуская голову. Волосы самыми кончиками щекотно проехались по шее. Юра поднял руку и, не глядя в отражение, безошибочно нашел у себя седую прядь. Она отличалась на ощупь — была будто тоньше и легче остальных. Когда он снова поднял голову, зеркало уже успело запотеть от так и продолжавшей литься в раковину теплой воды. Юра стер с него будто налипший туман пара, оставляя за своей рукой мокрые разводы. Потом закопал выделявшуюся почти искрящимся в искусственном свете белым прядь в копну волос. Юность, может, и не прошла — вот она, он же ее видит: в оставшейся спортивной худобе, в лице без морщин, в глазах, — но уж точно больше нельзя надеяться на то, что кто-то придет и сделает хорошо и нестрашно, потому что это уже должен делать он: для своей дочери, жены, учеников. Сколько ответственности. Вот оно, отчего люди стареют, а не ваш этот возраст. Глаза отца-подлеца. Юра присмотрелся к зеленой радужке, потом плеснул в лицо своему отражению водой, сжав перед этим кулак, а затем резко распрямив пальцы. Безотцовщина, да. Лилия в приступе гнева как-то много лет назад его так назвала, потом долго ходила тихая и извинялась, чем вообще перестала быть на себя похожа. Юра и не обижался, это же правда. Мать даже фамилию ему дала свою и отчество — по деду. От отца не осталось ничего, но глаза... Вот эта чертова выжигающая зелень, которая даже на могильной фотке папаши казалась яркой, как костер посреди ночного леса. Сам он будет хорошим отцом. Самым лучшим. В груди что-то больно перевернулось с одного бока на другой при мыслях о дочери. Все ради нее, вот все. Что бы ни понадобилось, Юра кожу с себя снимет, но сделает. Плисецкая. Его девочка. Катя осталась с девичьей фамилией, сказав, что у нее тоже вообще-то спортивная карьера, да и не Иванова она в конце концов — Родионова. Красивая фамилия, оставляй, пожал тогда плечами Юра. Но Александра стала Плисецкой без обсуждений и споров. Вот так вот. Моя дочь, думал Юра, моя и все, никто не прикопается. А замуж выйдет, там решим. Раздумывая, Юра размазал по лицу пену, провел бритвой по подбородку, оставляя в белой массе борозду. Особо часто бриться ему не приходилось — волосы росли редкие и совсем светлые, но иногда все же стоило, тем более сегодня, раз предстоит сниматься. Опять же интересно, реклама чего там будет. Лишь бы не фигни какой-нибудь. Хотя, если он согласился, значит, что-то нормальное.  Отабек приедет совсем скоро, уже на этой неделе. Обязательно нужно будет съездить на Невский в его любимый бар. И на Ваську, раз тому так хочется попробовать выстоять под теми ветрами, что буквально высасывали, выметали улицы, как пылесос. Кстати, единственный человек, который, когда говорил о его глазах, не вызывал у Юры мысли о кровавой расправе. Глаза воина. Говорят, воспоминания с годами стираются, блекнут, эмоции уходят, оставляя после себя слабый-слабый привкус, однако тот день в Барселоне был словно защищен от времени непробиваемой броней. Юра помнил все, даже запахи испанских улиц и декабрьского морского ветра. В тот год у него появился друг. Других таких друзей не было и уже, наверное, никогда не будет. Юра отложил бритву, наклонился и плеснул в лицо водой. Провел ладонями по щекам, потер губы, которые опять начали шелушиться от постоянного питерского ветродуя. В голове, как вспышки, возникали воспоминания, которые Юра постоянно прятал и запихивал в самый дальний угол, как свою единственную седую прядь.  Когда они поцеловались с Отабеком в Юрины шестнадцать, у того тоже были обветрены губы. Шершавые и теплые.  Черт, с чего он это вдруг вспомнил? Это же просто была юность. Чего ни бывает в этом возрасте. Юру тогда так трясло во время этого поцелуя, что он готов был утопиться в Неве под Дворцовым, рядом с которым они и стояли, ожидая, пока его разведут. Отабек же просто обнял Юру, думая, что он замерз. Белые ночи в тот год были ледяные, как январские. Это было всего лишь касание. Мимолетное. Отабек вообще очень тактильный человек. Или это только с Юрой так? Юра провел рукой по волосам, раздирая ночные колтуны на затылке.  — Юра, ты там затонул, как Атлантида? — крикнула за дверью Катя. — Бульк! — громко отозвался Юра. — Я забираю машину, поедешь на метро! У меня встреча сегодня, ты забыл? Дьявол, и правда забыл. Сегодня же должны были прийти эти важные дядечки и тетечки, которые принесут бумажки и логотипы, которыми они обклеятся в день шоу от арены до входных дверей. Юра еще раз коротко глянул на себя в зеркало, покрытое каплями, и выключил воду.  На съемки он безнадежно опаздывал. * * * Он громко чихнул, и стоявшая рядом худенькая девушка в очках с матовой черной оправой испуганно подскочила на месте, тут же поднося руку к переносице, чтобы их поправить. — Будьте здоровы, Юрий Николаевич! — Спасибо. Просто Юрий, — гнусаво ответил Юра и потер нос. — Вам духи не понравились? — заглянула ему в лицо барышня. Она представилась, когда он только пришел, но он почему-то никак не мог вспомнить ее имя. — Нет. Думаю, они замечательные, просто у меня сложные отношения с парфюмом. Майя кивнула. Точно, Майя! Юра еще вспомнил, как они спорили с Катей, потому что та хотела приколоться и назвать так дочь в пару к фамилии.  Реклама оказалась для новой линии мужского аромата. Юра честно удивился, когда приехал на эту встречу, потому что его редко просили сниматься для подобной продукции, в отличие от Вити. Тот больше соответствовал внешним видом тому, сколько стоили эти духи. Юра же каждый раз со стонами вылезал из привычной и удобной одежды в угоду дорогим костюмам и лакированным ботинкам. Но потом стало понятнее: сценаристы попросили выйти на лед кататься, вместо того чтобы расхаживать с видом короля мира в окружении длинноногих красавиц, которые валятся под ноги, едва почуяв новый брендовый аромат. Юра еще раз понюхал запястье, на которое сценаристка Майя нанесла ему каплю на пробу. Пахло на самом деле неплохо: чем-то морским, горьковатым. Но как же нос щипало! Юра никогда не пользовался духами или одеколоном, предпочитая, чтобы от него пахло мылом или гелем для душа. — Вы готовы? — к ним подошел режиссер — юноша лет двадцати двух от силы. Юра удержался от того, чтобы закатить глаза. Ну почему все вокруг на десяток лет его младше? Где толстые дядьки под пятьдесят, рядом с которыми он чувствовал себя подростком? — Наверное, — Юра неуверенно осмотрел себя. Его попросили надеть светлый серебристый костюм, который до боли напоминал ему тот, что был у него для короткой программы в его первый год во взрослом. Агапэ, черт ее дери. Зато соответствовало оформлению флакона.  — Тогда можем начинать! — Парень взмахнул руками и пулей улетел в сторону своего места у бортика, где уже установили основную камеру. — Фон потом сделают другой, конечно, — заметив, как Юра, хмурясь, оглядывает пустые трибуны в снятом на два часа зале, сказала Майя. — Какой? — Вам пойдет, — улыбнулась девушка. Хорошее начало. Юра поставил ногу на бортик, согнулся пополам, хватаясь за носок конька. Спасибо телу, оно все отлично помнило и не подводило. Даже поясница почти не болит, хотя в прошлом году что-то совсем разошлась, зараза. — Мы дадим вам время на разминку. Как раз настроим камеры. — А что мне катать-то? — Юра поднял на нее взгляд, не убирая ладони с ноги. — Что хотите. Легче не стало. Интересно, он вообще вспомнит Агапэ? Не катал ее целую вечность, но попробовать было бы интересно, раз у него сегодня какой-то нескончаемый приступ ностальгии и саморефлексии. Юра проехал по периметру, потом встал в центре арены. Софиты включили, хоть и не все, но, несмотря на это, лед под коньками парил такой белизной, что слепило глаза. Он наклонил голову, позволяя волосам чуть прикрыть щеки.  — Музыку поставить? Какую? — в микрофон спросил режиссер. Юра поднял взгляд, посмотрел на него и старательно помотал головой. Не нужна ему музыка, уж эту-то он помнит, как сам себя. И эти переливы, и надрыв, и чувства, которые он тогда так долго не мог отыскать, что даже пришлось лезть с Кацуки под водопад. Безусловная любовь. Дочь, конечно. Что может быть проще? Он был уверен, что не вспомнит программу целиком, но тело решило все само, а потому, катаясь, Юра понимал, что не осознает, какое движение должно идти следующим, но почему-то снова и снова делал все правильно. Мышечная память, не иначе. Приятно было снова кататься вот так. Юра скучал по льду, хотя и находился на нем часто, ставя программы чемпионам. Когда он сам исполнял и показывал какие-то элементы, шаги, прыжки, радовался внутри, как ребенок — арена снова делала его тем самым человеком, которым он тогда был: несносным, упрямым, сильным. Обыденная жизнь взрослого этих чувств не давала никогда. Юра прыгнул тройной аксель, приземлил чисто. Он не знал, насколько концепция этой программы подходила под рекламу конкретного парфюма. Мужская линия всегда рекламируется какими-то бруталами, картинка так и должна источать маскулинность, а тут тебе безусловная любовь, но... Майя, когда он, тяжело дыша, остановился в той точке, где начал, захлопала в ладоши так, что, Юра был уверен, у нее заболели руки. Режиссер оторвался от экрана и показал ему большой палец.  — Юрий, спасибо, даже повторять ничего не придется, видеоряд потрясающий, — сказал он в микрофон. Юра подъехал к бортику, и Майя посмотрела на него сияющими за стеклами очков глазами. — Вам будто семнадцать, честное слово! — воскликнула она. — Дадите автограф? Он кивнул. Молодой режиссер грохнул на бортик ноутбук экраном к Юре, придерживая его сзади, чтобы не уронить на лед. — Очень красиво! — добавил он. Красиво? Юра глянул на себя и забыл, как делать вдохи и выдохи, а сердце застопорилось, как пробка, где-то под ребрами. Лилия с ума бы сошла от счастья, увидев такое выражение у него на лице во время отката Агапэ, когда ему было пятнадцать. Мелькнула мысль показать это все Отабеку. И почему именно ему? Юра не подумал ни о жене, ни о Вите. Именно о нем. — Фон будет с зимним морем. И закат, — тихо сказала Майя, всовывая Юре в руку смартфон с открытым приложением с рисовашкой. Юра скучал по блокнотам и ручкам, как брали автографы раньше. — Завтра озвучивать и еще кое-что доснимем. Поводив пальцем по экрану, он вернул ей телефон, еще раз выслушав слова про его удивительную молодость и грациозность и думая, что она безбожно врет. * * * — Оля, слава богу, ты тут, у нас что, кончился кофе? — Юра приоткрыл дверь кабинета и, просунув лишь голову, нашел глазами высокую фигуру помощницы. — Где же мне еще быть? Кофе весь выпили наши гости, но у меня припасена упаковка на этот случай. Вам в кабинет подать? — Оля тряхнула волосами и исчезла из поля зрения, начав копаться в нижнем ящике своего стола. — Ты мой спаситель. И не надо мне ничего подавать, сколько раз говорить, я сам способен сделать себе кофе, — Юра протиснулся в кабинет, стараясь не шуметь и вообще издавать минимум звуков, если Катя узнает, что он здесь, его обязательно позовут на собрание со спонсорами. — Мне несложно, я же ваша секр... помощница, — под гневным взглядом Юры исправилась Оля, оставаясь при этом с виду совершенно невозмутимой. — Спасибо, — он принял из ее руки с короткими, покрытыми прозрачным лаком ногтями упаковку свежемолотого. — Когда собрание закончится, можно будет всем говорить, что я у себя, а пока... — Вы на съемках, я поняла, — улыбнулась одними губами Оля и, сев за стол, погрузилась в изучение каких-то документов в толстой папке. Трудяга моя, подумал Юра, чувствуя себя последним лентяем на планете, которому сложно сходить послушать заунывные разговоры о баннерах на бортах ледовой арены. И как Катя справляется с этим потоком ерунды? Закрывая дверь в кабинет помощницы, Юра лишний раз похвалил свой мозг за идею поставить дополнительную кофемашину у себя — так не придется шуметь и привлекать к себе ненужное внимание. Этот день странно начался и продолжался в том же духе; мысли упорно не желали выстраиваться хоть в какое-то подобие порядка, а потому приходилось довольствоваться тем, что есть. Кофемашина мерно гудела, по кабинету расплывались запахи свежего кофе. Юра сел за стол, открыл ноутбук, бездумно просмотрел пришедшие в скайп сообщения от всяких рекламщиков. Одно все же попалось нормальное — от Вити, в котором тот писал, что Юри все же скоро вернется из Хасецу. Хироко стало легче. А еще он привезет с собой Юичи к католическому Рождеству. Хоть одна хорошая новость, подумал Юра, чувствуя, как внутри растекается яркой кляксой приятное тепло от совершенно искренней радости. Семья Виктора и Юри стала, как своя собственная, уже очень давно. На рабочем столе висела какая-то новая папка с названием "ЮРА!!! ШОУ". Опять Катя оставила весточку. Юра открыл папку с двумя видео. Первое он уже видел — тренировочные откаты, пара программ, где Саша не участвовала, но их все равно было интересно посмотреть — ребятки были очаровательные и очень талантливые. Особенно мальчик с ролью Маленького Принца. Светленький-светленький, как поле пшеницы. Вместе с темноволосой и очень яркой Сашей они смотрелись безумно красиво. Второе видео было явно записано недавно, так как Саша на нем уже была в костюме для выступления. И в ярко-красных коньках. Юра улыбнулся. Во Катя дает, надо же. Аккуратно причесанную голову дочери украшал венок из мелких алых розочек. Юра залюбовался тем, как чисто, красиво, почти с надрывом она катается. Музыку подбирала Лернер со своими знакомыми музыкантами, и она чем-то была созвучна по строению и посылу с Агапэ. Маленький Принц. Юра читал эту книжку в детстве с дедушкой, и тогда она ему не очень понравилась, разве что картинки были прикольные. В юности не то что перечитывать, даже читать что-то новое было некогда. Может, сейчас самое время, чтобы это сделать? Юра досмотрел видео, сразу и без проблем нашел книгу в интернете и погрузился в чтение. Очнулся, когда телефон коротко провибрировал — пришло сообщение от Оли, что собрание закончилось. В голове было гулко, в горле стоял колючий ком.  "Это очень печально, когда забывают друзей. Не у всякого был друг. И я боюсь стать таким, как взрослые, которым ничто не интересно, кроме цифр", — эта фраза была почти в самом начале книги, но Юра снова к ней вернулся и теперь смотрел на нее, не в силах даже понять, о чем думает. Интересно, все взрослые так реагируют на детские книжки и мультфильмы? В них столько искренности и чувств. Пересматривая с Сашей старого Диснея, Юре приходилось то и дело выходить то "за чаем", то "за печенькой", то "покормить Марси", потому что глаза были откровенно на мокром месте, и сделать с этим было ничего нельзя, хотя дочь, хоть и смотрела с интересом, не плакала. Юра тогда пожаловался на это Отабеку, и тот признался, что на просмотре "Покахонтас" сам прятал глаза от сына, потому что невозможный просто у этого мультфильма конец. "Как вообще для детей такие финалы делают, изверги?" — соглашался с ним Юра. "Покахонтас" вообще зверский в плане душещипательности мультфильм, как и "Король лев". Юра сохранил книгу и скинул себе на телефон. Расстались из-за того, что она сказала "я нужна здесь". Здесь — это с семьей, со своим народом, на своей стороне. Оба предпочли любви ответственность.  Какой же все-таки печальный финал.