Ref:rain

"Far away, long ago Glowing dim as an ember, Things my heart used to know Once upon a December" Абсолютной истины не существует. Ни на один вопрос на самом деле нельзя найти совершенно верного ответа. Как нет идеала, так и нет правды, которая была бы непреложной. Одно лишь чувство абсолютно. Что есть истина, если ты не можешь плакать, когда тебе грустно? Что есть правда, если ты не можешь обнять человека, которого любишь всем естеством? Непреложность, безусловность, закон — ничто, по сравнению с желанием души стать ближе к тому, что ей дорого. * * * Юра вошел в коридор и с тихим щелчком запер входную дверь. Квартира встретила его пустотой и темнотой; свет не горел нигде, и он пошарил по карманам куртки, а потом и джинсов, надеясь найти свой мобильный. Чертыхнулся едва слышно сквозь зубы, когда понял, что оставил его в машине и даже не видел с тех пор, как Оля сообщила ему о потопе. Питер потонул в своем излюбленном времени суток, спрятался, как черная кошка в зев подвала. Даже снег, который шел всю вторую половину дня, прекратился, став от мороза сухим и сыпучим. Пока Юра ехал по практически пустым улицам до дома, снежная поземка заметала асфальт и разметку, кидаясь под колеса. Юра любил ночь точно так же, как Питер. Ночью никто не обрывал телефон, не требовал сиюминутных ответов. Можно было спокойно все обдумать или просто посидеть, не имея в голове ни одной связной мысли и даже не испытывая по этому поводу никаких сожалений. Порой казалось, что город, в котором он прожил большую часть своей жизни, был таким же — скрывался, кутался в сумерки, как в удобную одежду, становясь родным и настоящим, показывая, наконец, свое истинное лицо. Сосновой хвоей пахло даже в прихожей. Юра со второго раза попал петелькой куртки на крючок вешалки, не видя почти ничего в темноте, разулся и, длинно выдохнув, прошел в зал. Украшенная утром елка выделялась на фоне чуть подсвеченного фонарями окна почти черным силуэтом. Юра потер запястья, которые после нескольких часов беготни в офисе с тряпками, ведрами и инструментами ныли, как старый перелом. На самом деле, за что Юра любил весь свой немногочисленный штат — даже флегматичного и ленивого SMM-щика — так это за то, что эти люди вели себя в трудных ситуациях, как крестьяне во время войны. Бросали все и принимались за дело. Одна Оля, бегавшая с этажа на этаж, договорившаяся с магазином внизу так виртуозно, что они даже не пришли промывать Юре мозги, а потом ползавшая с тряпкой под столами, чего стоила. Да, если уж говорить прямо, всего она стоила — бог явно был милостив к Юре, послав ему этого человека в помощники и соратники. С ней можно было и в разведку идти, и в битву с коммунальными службами. Вся рубашка была в пятнах от ржавчины и побелки и в не до конца подсохших разводах от воды. Юра расстегнул манжеты, закатал рукава до локтя, подходя к окну. Питер был нем и до странного тих. Каждый раз, глядя на этот город, Юра будто ощущал, что тот смотрит на него в ответ. И это было подобно какому-то бессловесному диалогу. Ты еще здесь? Ты по-прежнему принимаешь меня? Да, а как же может быть иначе? Из спальни дочери доносились какие-то приглушенные звуки, и Юра, оторвавшись от созерцания пустой улицы, направился к ней. Глаза уже привыкли к темноте. По дороге он зацепил свою футболку со спинки дивана и, подумав с мгновение, снял рубашку, кинув ее прямо на пол — все равно скорее всего теперь на выброс, — и переоделся. Тело на резкие движения отреагировало тупой болью в каждом позвонке. Мышцы были, как деревянные. На самом деле если бы Оля не выгнала его в час ночи из офиса, он бы так и торчал там, ползая по углам, согнувшись в три погибели. Саша спала на боку, затолкав почти половину головы под подушку и вытянув обе руки в сторону. Одеяло сбилось куда-то в район ног, напоминая счищенный с улицы в большой сугроб снег. Комнату освещал поставленный на минимальный режим яркости монитор. На экране белая летучая мышь ругала своего хозяина Распутина за чрезмерное волнение. — Спокойствие-спокойствие, помните, что я вам говорил про стрессы? "Анастасия". Любимый Сашин мультик — Катя с Юрой включали его ей, когда она волновалась или долго не могла заснуть. Юре там искренне нравилась музыка. Все-таки в старых мультфильмах песни круче, чем в новых. И пусть это что-то из разряда "вот в наше время небо были синим, солнце было жарким", Юре было плевать. И дочь росла скорее на классическом Диснее и "Серой шейке", чем на современных анимационных шедеврах (хотя и среди них попадались ничего так). "Как узор на окне, снова прошлое рядом". Юра вздохнул, опускаясь на кровать осторожно, чтобы не потревожить сон дочери. Потянулся и подпихнул подушку так, чтобы голова Саши хотя бы немного оказалась на ней, а не под. Дочь хмурилась, но все равно спала крепко — Юра уже давно научился это понимать и различать. Он погладил пальцем мягкий темный локон на простыне. Распрямил его, но он снова свернулся колечком, едва он убрал руку. Эсмеральда. А я горгулья на соборе, подумал Юра и потер ладонями лицо. Передернул плечами, покрутил головой из стороны в сторону, чтобы размять ноющую шею. Кошмар, когда он стал так уставать к вечеру? Раньше в это время только энергия на что-то появлялась. Например, на игры с Отабеком до пяти утра, особенно в белые ночи, когда хрен ты отличишь ночное время от зарождения рассветных сумерек. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, и Юра придвинулся ближе к изголовью, чтобы разглядеть лежавшую на ней книгу. "Маленький принц". Красивая обложка со звездами и рыжим лисом. Он взял ее в руки, раскрыл на первой попавшейся странице. От книжки пахло новой бумагой — вкусно и свежо, как в лесу, когда обнимаешь дерево и утыкаешься лбом в шершавую, неровную кору. На колени выпала карточка, и Юра, отложив книгу, поднял ее, поднес к лицу. "Удачи завтра. Тимур", — прочитал он надпись размашистым почерком с танцующими во все мыслимые и немыслимые стороны буквами. И звездочки внизу — пятиконечные, как дети рисуют на манер буквы "А". У Отабека тоже был почерк, как будто он постоянно писал на бегу и левой рукой. Юра улыбнулся, вспомнив, как смеялась и ругалась одновременно Лилия, получив от них букет с открыткой, подписанной Отабеком, потому что Юра заявил: я выбирал цветы, а ты теперь пиши! Отабек написал. Лилия разобрала только "спасибо". Он перевернул карточку, наклонил ее, чтобы поймать свет от монитора. На глянцевой стороне красовалась рыжая лиса с пушистым хвостом, обвивавшим ее передние лапы. Интересно, Отабек помог, или Тимур сам? Удачи завтра... Юра сунул карточку в книгу, положил все на место. Саша перевернулась на другой бок, закинув одну руку ему на колено. Юра осторожно пожал ее ладошку. Все будет хорошо. Так ведь? Лернер! Юра закусил губу и зажмурился. Черт, он ведь так ей и не позвонил. И теперь было уже слишком поздно. Третий час ночи — кому и куда он позвонит? Алиса, конечно, любила его семью, как свою, но слышать его среди ночи она будет точно не рада. Юра выдохнул и заполз на кровать повыше, прислонившись спиной к прохладной стене. На экране Анастасия сражалась с демонами, которых не могла сама увидеть и которые вылетали из стеклянной колбы, как ярко-зеленый пар. * * * Проснувшись, Юра долго не мог понять, где он. В лицо светило солнце, заставляя жмуриться до цветных кругов перед глазами. Стоп! Солнце? Он резко поднялся, тут же зашипев — рука, неудачно подвернутая под бок, повисла плетью, и в нее будто мелкими зубами впились со всех сторон. Отлежал так, что даже пальцы невозможно почувствовать. Кровать, на которой он уснул ночью поперек, была пуста. Одеяло, сбитое до этого в изножье, теперь укрывало его одним широким уголком. Дочери не было, только ее пижама лежала поверх подушки неровной стопкой — явно старалась сложить, но не получилось красиво, как у мамы. — Кать! — крикнул Юра, вставая на ноги и буквально вываливаясь в коридор. В квартире было тихо. Юра быстрым шагом прошел в спальню, открыл крышку ноутбука, полюбовался черным экраном. — Да ладно, блядь, ты серьезно! — Он присел на корточки и порылся под столом, разыскивая среди осьминога проводов нужный. Потянул за него — на свет лениво выплыл блок питания. Ну точно, провод отошел. Юра с силой пихнул его, плотно прижал. Ноут неохотно высветил на панели рыжую лампочку — пошел заряд. 10:37, — повисло время внизу экрана, когда Юра все же заставил технику загрузиться и выдать ему рабочий стол. Скайп развернулся автоматически и вякнул о новых сообщениях. "Мы в Театре, не опаздывай", — писала Катя. "Юр, Катя рассказала про вчерашний потоп. Надо было позвонить — я бы приехал", — гласило сообщение от Отабека, отправленное сорок минут назад. Юра выдохнул. Шоу начиналось в час, время еще было. И почему, спрашивается, его никто не разбудил? А кто-то должен был? — укорила совесть. Взрослый человек, в конце-то концов. Телефон оставил в машине, Катя его поди увезла с собой, не стала бегать туда-сюда, может, даже и не заметила в горе барахла, которую уже давно пора было разобрать. Уснул вообще в комнате дочери да так, что теперь отваливается все — даже то, что раньше не отваливалось. Так еще и будить кто-то должен? Юра выдохнул, втянул носом воздух. Снова выдохнул одним резким толчком. Собрался, Плисецкий, канун нового года, у дочери праздник и важное выступление. Бери свою задницу в руки и тащи в Ледовый Театр.  Сходив в душ, переодевшись и уже выскакивая из дома, Юра чертыхнулся и вернулся, поставив кружку с кофе, с которой таскался, как с родной, на полочку в прихожей. Так бы и поехал в метро со своей пол-литровой бадьей. * * * — Юрий-сан! Юра застыл с занесенной над следующей ступенькой ногой и обернулся. К нему быстро поднимались Виктор с Юри в компании Юичи.  — Ты не откликался, поэтому пришлось задействовать тяжелую артиллерию, — улыбнувшись, объяснил Виктор. Он был при всем параде: в темно-бордовой рубашке, черных брюках, — и пах, как воздух в дорогом бутике. Юичи и Юри, по сравнению с ним, выглядели куда проще. Сын Мари взялся за Юрину ладонь и снова отвесил ему поклон, как при первой встрече. — Привет, Юичи, — машинально на русском поздоровался Юра. — То бишь konnitiwa, ohayou. Племянник Юри быстро закивал и улыбнулся. Очаровательное создание, подумал Юра. На Мари почти не похож, но при этом что-то от Ютопии и породы Кацуки все же есть, если можно было так сказать. В улыбке, взгляде, жестах. — Поздравляю с главной ролью дочки, — сказал Юри. — Спасибо. — О, из нее получится восхитительная Роза, я уверен, — согласился Виктор.  — Да, — кивнул Юра. — Вить, ты Алису не видел? — Лернер? Да была где-то тут, но, по-моему, она уже в зале с Катериной. А тебя просила заглянуть Мила. — Не нужно, Мила уже здесь! Бабичева поднималась по лестнице, держась за перила и подметая ступени белой опушкой голубого пальто. В коротких рыжих волосах переливались мелкие жемчужные нити. — Сне-гу-ро-чка! — проскандировал Виктор. — Никифоров, я сейчас откушу тебе голову. По пояс, — улыбнувшись, елейно произнесла Мила. — Театр тебе не простит. — Еще как простит. Спорим? Плисецкий! — перевела на него взгляд Бабичева. — Если гора не идет к Магомету, ну и так далее. Меня чуть дети в фойе не порвали в лоскуты! До тебя не дозвонишься. — Оставил телефон в машине, — объяснил Юра, целуя Милу в подставленную щеку, сильно пахнувшую пудрой. — Зашла бы со служебного. — Там ремонт, — поморщилась Бабичева. — Если бы ты чаще бывал здесь, знал бы. — Прошу меня простить, уважаемый художественный руководитель, — прижав руку к животу, поклонился Юра. — Ладно-ладно. — Мила потрепала его по плечу. — Видела одним глазком Сашу утром, принимай комплименты. Девочка — чудо! — Спасибо. Сказать, что это было приятно — слышать столько хорошего о дочери — это ничего не сказать. Но что-то внутри ныло в такт еще не успевшим прийти в себя после вчерашнего мышцам. И у этого не было названия. — Кстати, встретила Отабека с сыном, — добавила Мила. — Он так на него похож, я прям глаз не могла оторвать. Думала, только на фотках кажется, а нет. Так вот он тебя тоже искал. — Все ищут Плисецкого. Юра, ты нарасхват, — сказал Виктор, вставая ближе к перилам, чтобы пропустить поднимавшуюся вверх компанию.  — Последние месяцы это мое нормальное состояние. — Юра поморщился. — Не отказался бы от пары недель на необитаемом острове. — Для нас, Юра, там слишком скучно, — сказала Мила. — Ну что, пойдем? Шоу через час, а мне еще нужно найти Деда Мороза. — Надеюсь, это не Гоша, — хихикнул Виктор. — Попович во Франции, если что. Даже если бы он очень захотел составить мне компанию, он бы не успел. Да и на коньки этот засранец не вставал уже лет пять. — Он производил такое же впечатление и пятнадцать лет назад. — Виктор! — рыкнул Юри. — Молчу, любовь моя. — Людмила Вячеславовна, вас ищет осветитель, — с этими словами их встретил наверху молодой парнишка в цветастой рубашке. Мила вздохнула. Юра усмехнулся. Явно работник новенький — все бывалые уже знали, что художественный руководитель Ледового Театра терпеть не может свое полное имя. — Может, необитаемый остров — не такая уж плохая идея, — сказала Бабичева и, приподняв обеими руками тяжелое снегурочкино пальто, пошла вслед за пареньком по коридору. Им всем ничего больше не оставалось, как пройти в зал, в который уже набилось много народу. Люди ходили между рядами, рассаживали детей и выглядели суетно, как ярмарка в разгар выходного дня. Очень красивая, нужно сказать, ярмарка. Девочки и мальчики были празднично одеты, а их родители, явно выбравшиеся в театр впервые за длительный срок, не отставали. Юра прошел почти к самой сцене, которая блестела новеньким свежим льдом. От нее парило приятным холодом. Поверхность отражала темноту потолка, где сейчас не горел ни один софит, и казалась черной, как вода в омуте. Юра поежился. Ледовая арена всегда вызывала в нем чувства, которые сложно было описать. Это были одновременно и радость, и какая-то тянущая, болезненная тоска. Наверное, так пилоты, которые уже больше практически не летают — лишь изредка, — смотрят в небо. — Волнуешься? Юра повернул голову. Отабек едва заметно кивнул в знак приветствия и подошел ближе. — Что-то да, — признался Юра. — Знаешь, даже перед соревнованиями не так. Там я все знаю. А тут... — Все будет хорошо. И иначе быть не может, это же твоя дочь. — И что это должно значить? Что она будет, как я? — ломко спросил Юра. — Может, и не стоит. Я себя вспоминаю, и мне страшно становится. Каким я был. Отабек нахмурился и посмотрел на него. Юра глядел прямо перед собой, но все равно почувствовал это. — Ты был чемпионом. И остался им, несмотря на то, что сейчас ты занимаешься не совсем тем, чем привык когда-то. — Я не об этом. Понимаешь, я смотрю на тебя, на Тимура... У тебя всегда было что-то, кроме льда и коньков. А я, блин, как проклятый, всю жизнь не могу отлипнуть от этого. И я не знаю, правильно ли это. Да и плевать уже, я давно в этом утонул и уже никогда не выплыву, но Саша... — Понимаю. — Отабек шумно выдохнул через нос. — Тимур мне давно сказал, что не будет заниматься фигуркой, не его это. Да и я сам до конца не знаю, было ли это моим. Ты жил мечтой, у тебя крылья за спиной вырастали каждый раз, как ты на лед выходил. Для меня же это была техника, возможности тела. Пока до меня все дошло, я чуть себе шею не свернул, пытаясь понять, каково это — быть, как ты. Юра чуть повернул голову, покосился на него. Отабек стоял серьезный, как скала, разглядывая арену перед собой, будто видя не ее, а высоченную стену — много выше, чем потолок театра. — Не надо как я. Как я — это пиздец. — Нет. Как ты — это дар. И у Саши он тоже есть. У каждого — свой, Юр. Нет ничего плохого в том, что дочь хочет быть на тебя похожа. Ты для нее пример и авторитет, это очень дорогого стоит. — Разве ты для Тима — нет? — тихо произнес Юра. Отабек помолчал. Потом ответил: — Не совсем. Тимур сам по себе, как и я был когда-то. Он рано вырос и рано стал таким. Звезды, путешествия. Видел бы ты его комнату, там все просто сплошь в книгах, распечатках из интернета. Он в семь лет еще сказал, что, папа, не хочу вот это вот все, буду путешествовать. — Кочевая душа, — улыбнулся Юра. Узел внутри, болезненный и пульсирующий, постепенно ослабевал. — О да, — усмехнулся Отабек. — Летом он встал ночью, взял палатку и ушел, никому ничего не сказав, спать в сад. Мы за городом были. Утром с Маликой чуть с ума не сошли, пока не догадались на задний двор выйти. — И все это мне кое-кого напоминает. — Юра развернулся к нему всем корпусом, уперев руки в бока. — Да? — Ага. Одного сумасшедшего парня, взявшего во время Гран-при в Испании байк напрокат, потому что ему так захотелось. — Нашел, что вспомнить, Юра! — Отабек улыбнулся, обнажая зубы. — Это клевые воспоминания. Самые крутые, знаешь. И я хочу, чтобы у детей были такие же. — Значит, будут. Кстати, держи. — Отабек протянул ему забытый в машине телефон. Юра схватил его обеими руками. Экран мигнул севшей зарядкой при нажатии на кнопку и включаться отказался. — Вот черт, зараза. А откуда он у тебя? — Оля. Она сидит рядом с нами. Катя попросила ее тебе передать. — Мой кочевой телефон, — Юра помахал смартфоном у уха. — И сел, гад, даже Саше не позвонишь. — Да сейчас уже начало. Не стоит ее волновать. Разве она не просила тебя смотреть из зала? Просила, подумал Юра. Дочь строго настрого запретила приходить ему за кулисы — хотела, чтобы отец смотрел на нее из зрительного зала. И в этом Юра тоже узнавал себя — гораздо проще, когда за тобой просто наблюдают со стороны, чем когда стоят за твоим плечом. Этого порой другим не объяснить. — Пойдем, Юр. Юра шел за Отабеком к первому ряду, который располагался чуть выше, чем в обычном театре, чтобы хорошо было видно сцену, вперившись взглядом в его спину в черной рубашке. "Как ты — это дар". Нет, Бек. Дар — это, как ты. Когда все под контролем от чувств и эмоций до каждого шага в жизни. Все взвешенно, правильно, продуманно. А тут то одно, то другое. Волнение, исчезнувшее было на время их разговора, возвращалось какими-то толчками, заполняя грудь густыми волнами. Может, я ни хрена так и не научился жить, как нужно? А как оно — нужно? Правильно ли было разрешать Саше прыгать сегодня? Правильно ли было вообще отдавать ее в спорт, где из тебя делают боевой лук, гнут, ломают, вытаскивают внутренности, перетряхивают и затем вкладывают обратно в другом порядке, что потом сам в себе ни хрена не найдешь, как в катакомбах? Юра поздоровался с Олей, которая сидела и печатала что-то на большом планшете одной рукой, другой накручивая на палец тугие, тяжелые волосы, собранные в черный хвост. Виктор, Юри и Юичи нашлись во втором ряду чуть поодаль. Тимур, едва Юра опустился в кресло, молча обхватил его руку в районе локтя и прижался к ней щекой. Будешь, как папка, классный, подумал Юра, наклоняя голову и целуя его в макушку. Отабек сел рядом с другой стороны. Посидел, потом накрыл ладонью Юрину руку на подлокотнике. Юра повернулся к нему. — Ты сейчас оторвешь ручку у кресла, — тихо шепнул ему Отабек, подцепляя его пальцы и отдирая их от обитой синим бархатом поверхности. — Черт. — Не нервничай. — Отабек пожал Юрины пальцы, которые были ледяными — это легко узнавалось по контрасту с почти горячей чужой ладонью, — и отпустил. Через минуту свет погас, разговоры и шум в зале стихли, и экран над сценой озарился россыпью блестящих искр, которые выглядели точно, как звездное небо. — Ва-а-у, — выдохнул Тимур по левую руку от Юры. Полилась музыка — нежное пианино, протяжное и звенящее в этой тишине. Юра мысленно поблагодарил Лернер за потрясающий вкус в музыке — она подбирала ее всегда так, что все внутри замирало и прислушивалось, тянулось к этой красоте. Зажглись светло-голубые софиты, выхватывая, вырезая из темноты широкие круги. Пока было темно и все внимание зрителей было обращено на экран, на сцену уже выехали дети на коньках. Все в темных костюмах с блестками, которые играли в этом свете, как падающий снег. Юра искренне наслаждался тем, что видел. Тем, о чем они с Катей давно мечтали. Да, это было всего лишь новогоднее шоу, но оно полностью принадлежало им, было таким, каким они сами хотели его видеть. И даже спонсорские логотипы на задних и боковых бортиках, не могли испортить этого. Саша появилась по прошествии десяти минут, которые показались Юре длиннее часа. Глядя на улыбку дочери, на то, как она прикрывала глаза, отдаваясь музыке и кружась в своем ярко-алом костюме на льду, он допускал — только допускал — мысль, что, может быть, он все-таки все сделал правильно? Ведь ей действительно нравилось то, кем она была, то, чем она занималась. Роза и Маленький Принц. Бесконечный космос, который хранит в себе тысячи вопросов и ответов. Его жена создала нечто прекрасное. К середине шоу Отабек не выдержал и взял его за руку. Юра только тогда понял, что все это время буквально вгрызался в собственные пальцы. — Прекрати, — одними губами сказал он, когда Юра коротко на него глянул. Юра на мгновение прикрыл глаза и сжал его руку в своей ладони. Так было проще. Так, если честно, всегда было проще. Никто не мог его успокоить, тем более он — сам себя. Но у Отабека это получалось вот так — одним жестом или словом. Всегда. "Хотел бы я знать, зачем звезды светятся. Наверное, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою". Фразы из книги порой появлялись на экране, и Юра, читая их, понимал, насколько это произведение на самом деле для них, взрослых. Не для детей. Ближе к концу он уже успел подумать, что дочь решила прислушаться к словам матери и все же не прыгать. И без всяких прыжков это шоу было прекрасно — потому что задевало что-то внутри, что-то такое, что так тяжело прочувствовать в повседневной жизни, когда ты постоянно куда-то бежишь, несешься, решаешь какие-то проблемы, которые на самом деле ничего не стоят. Только чувства абсолютны. Только они имеют значение. В финале дети вышли все, и Саша с Артемом — мальчиком, игравшим Маленького Принца, — катались между ними, как две кометы среди звезд. И Саша прыгнула. Юру подбросило на кресле, и Отабек крепче перехватил его руку. Двойной тулуп. Юра выдохнул и зажмурился. Говорил же он ей, говорил. Но куда ей что-то доказывать, когда он же сам такой же? То, что произошло всего через пару минут, словно поставило все на паузу. Саша, выбрав себе пустующее место, прыгнула во второй раз. Лутц. Как он ей и советовал. Лутц у нее получался чище. Ведь он сам это видел. Словно в замедленной съемке Юра смотрел, как неудачно подогнулась при приземлении правая нога дочери и как она упала на лед.