Ref:rain

"Oh, lights go down In the moment we're lost and found And I just wanna be by your side If these wings could fly For the rest of our lives" Мир не рассыпался на части. Хотя ему точно стоило бы это сделать, определенно стоило, чтобы Юре не пришлось сидеть в гостиной и слышать даже то, как скрипит секундная стрелка в настенных часах. И как тихо что-то говорит Отабек в комнате дочери. Последние три часа прошли, как в круговороте бреда. Когда ты сильно болеешь или просто чувствуешь себя настолько плохо, что ночью просыпаешься раз в три минуты от одной и той же мысли, одного и того же сна, прокручивая в голове раз за разом ситуацию, слова. Снова и снова. И они ускользают, как песок между пальцев, и буквально через мгновение тебе приходится все начинать сначала. Тимур сидел с ногами на диване и бездумно листал журнал, который Юра так же бездумно вытащил из почтового ящика, когда они приехали домой. Листал, а не читал, потому что держал его вверх ногами. Юра это заметил, но не смог даже улыбнуться. Казалось, что он тоже делал нечто подобное. Жил вверх ногами, например. Он не помнил, как они доехали сюда — пришлось делать это на метро, потому что Катя забрала Сашу на машине. Юра перед этим столкнулся в коридоре театра с Алисой Лернер, но в упор не понял, что она ему сказала. С тем же успехом она могла бы говорить на иврите. Или кричать ему в ухо. Он бы все равно не осознал ни единого слова. Отабек не хотел оставаться. Они это совершенно не планировали. Но почему-то он уже полчаса находился в комнате Саши, в то время как Юра не мог заставить себя даже снять куртку. Катя чем-то гремела на кухне и вела себя так, будто в начале этого дня не произошел апокалипсис. Он ведь произошел? Или Юре все же снился какой-то крайне отвратительный липкий кошмар, который он еще будет вспоминать все следующие сутки? Сбоку протяжно выдохнули, и Тимур хлопнул журналом о стеклянный столик, затем развернулся, вытянулся и обнял Юру за талию, спрятав лицо в его куртке. Юра, как под водой, медленно положил руку ему на плечо. — Тим, пойдем, я тебя накормлю? — В арке стояла Катя. На ней все еще было черное платье с серебристыми искрами по подолу. Правда на сцене она в нем так и не появилась. — Спасибо, я не голодный. Извините, — буркнул Тимур Юре в куртку. — Надо. Папа расстроится. Давай, всего немного супа, тебе будет лучше. — Катя подошла ближе и, не глядя на Юру, присела на корточки перед диваном. Тимур повернул голову и покосился на нее. Катя улыбнулась. — А потом можно будет пойти прогуляться, как тебе такая идея? — продолжила она. Юра слегка поскреб пальцами плечо Алтына-младшего, и тот кивнул, прошуршав волосами по куртке, отчего на макушке пряди тут же встали дыбом. Катя помогла ему подняться, ухватив за локти. Перед тем как уйти, она протянула руку к Юре и погладила его по щеке. Кто придумал эту женщину? Как она это делала? Почему в те моменты, когда Юра готов был рассыпаться на части и разбить лоб об кирпичную кладку, она оставалась спокойной и сдержанной, всегда поступала правильно и по совести? Где этому учат? Оставшись в зале один, Юра постарался привести мысли хотя бы в относительный порядок. Саша цела, это главное. Травмы нет. Небольшой ушиб — такие в фигурке никто даже не считал. Поболит пару дней, конечно, но как будто после удачных прыжков ничего не болит, ага, "ха-ха" два раза. Только было несмешно. Можно он пойдет и себе таких ушибов наделает штук сто, а дочь будет цела и невредима? Почему нельзя, он готов был это сделать хоть сегодня. Со всех прыжков сразу. Себя не жалко и жалко никогда не было, и Юра думал, что так будет всегда, но ровно до тех пор, пока не обзавелся семьей. Он поднялся и тихо подошел к комнате дочери, взялся за ручку двери. Они так и не поговорили ни в театре, ни дома, и сейчас это нужно было сделать как никогда, но что он ей скажет? Прости, милая, я проебался, потому что по неизвестной причине решил, что знаю о тебе больше, чем ты сама? Что знаю, как лучше, как правильно, при этом наделал за детство и юность столько ошибок, что хватит на нас всех, уже за всех себе шишек понабивал, зачем тебе свои? Но у каждого они должны быть свои, верно? — ...у тебя свой талант, яркий, красивый. Все от тебя глаз сегодня не могли оторвать, — донесся из-за неплотно прикрытой двери голос Отабека. Юра замер и прижался лбом к косяку. — Я подвела папу, — тихо сказала Саша, и Юра едва поборол в себе желание разбить голову об этот самый косяк, настолько эти слова тяжело рухнули куда-то под ребра, словно раскаленные добела куски железа. — Я хотела его удивить. Он всегда так делал, никого не слушал. — Делал. Саша, поверь мне, я знаю, о чем ты говоришь, — ответил Отабек. — Откуда? — неуверенно. В голосе Отабека слышалась улыбка. — Я сам на эти грабли наступал. И позволь я буду с тобой честным, ты уже взрослая, чтобы это понять. Я был чуть старше тебя, когда познакомился с твоим папой. И очень, очень хотел быть, как он. Чтобы у меня получалось все так же красиво и естественно, как у него. Хотя я знал прекрасно, что за этим стояли упорный труд и сильный характер. Мы были совсем мальчишками, но я уже тогда готов был расшибиться в лепешку, лишь бы поспеть за ним. Но знаешь, что я понял потом, когда, казалось бы, добился своего и смог выступать с ним если не на одном уровне, то хотя бы иметь право думать об этом уровне, как о чем-то реальном? — Что? — тихо спросила Саша. — Что сам путь оказался куда дороже цели. Я сам стал сильнее. Понял, что такое вкладываться в себя. Я научился этому у твоего папы, хотя он даже лица моего не помнил, когда мы встретились потом на финале в Барселоне. Он тебе рассказывал об этом, так? Ну вот. И только тогда до меня дошло, что моей целью не было стать, как он. Я хотел развить себя, я за себя боролся. И знаешь, после этого осознания все стало намного легче, яснее, что ли. Понимаешь? Твой папа — человек, который может вдохновить. Помочь тебе найти силы, чтобы бороться. Подсказать что-то, направить. Но потом, глядя в зеркало, ты захочешь увидеть себя. Отец тобой гордится, я это знаю. И у него будет еще столько поводов для гордости — ты же такая молодец! Одна маленькая неудача ничего не изменит. — Разве это плохо? Что я хочу, — Саша задумалась, потом продолжила, — что я хочу быть на него похожей? Почему это плохо? Отабек выдохнул, и Юра понял, что сделал то же самое одновременно с ним. — Это не плохо. Ты его дочь, милая, ты уже на него похожа. Не представляешь, насколько. Но никогда не думай, что ты его подводишь или что ты недостаточно хороша. Я знаю, что это очень сложно, когда твой отец чемпион. Хочется сразу прыгнуть выше своей головы. Но у тебя свой путь. И талант тоже свой. Может, ты вообще потом захочешь заняться чем-то другим, такое тоже вероятно. Поверь, твой папа поддержит тебя в любом начинании. И он уже тобой гордится. Получай удовольствие от того, что ты делаешь: от детства, от того, что родители рядом, от любимого дела, ведь у тебя так отлично получается. Но слушать надо себя. Помнишь, как в "Покахонтас"? "Слушай свое сердце". — Дядя Бека? — М? — Папа... папа сильно расстроился? — Конечно. Но не потому что был разочарован, а потому что он очень волнуется за тебя. И всегда будет. Не сердись на него за то, что он дал тебе такой совет насчет прыжка. Он хотел как лучше. Юра дернулся, как будто из-под ног вдруг выдернули опору, как официант — скатерть из-под бокалов с вином. Отабек умудрился найти настолько правильные слова для его дочери, что они оседали внутри, как пепел, и становилось трудно дышать. И в голове было пусто-пусто, до звона. Ему так хотелось... просто... — Поговоришь с ним? Он очень переживает. — Повисла пауза. — Вот молодец. Дверь скрипнула, и Юра понял, что стоял с плотно закрытыми глазами. Рука, которой он все еще держался за ручку двери, вытянулась вслед за ней, когда створка открылась, а пальцы будто приросли к уже нагревшемуся металлу. — Юр... — Я... я просто... только что, — начал Юра, но Отабек прервал его простой улыбкой. Потом тихо, чтобы не слышала Саша, произнес: — Просто стоишь тут уже минут пятнадцать. — Прости. — Все хорошо. — Отабек мимолетно огладил его руку повыше локтя, заставив тем самым отпустить дверь. — Мы пока сходим на прогулку. Поговори с ней. Юра опустил взгляд. Отабек прошел мимо него, потом вернулся и несильно потянул за воротник куртки. — Это можешь отдать мне, тебе не пригодится. Жарко же, Юр. Ткань прошуршала по опущенным рукам, скользнула по паркету, когда Отабек забирал куртку и вешал ее себе на предплечье. Юра бы, наверное, так и стоял на пороге, если бы тот не подтолкнул его к двери. — Я позвоню вечером. — Хорошо, — отозвался Юра и все же прошел в комнату дочери. В ногах будто пружины проржавели, сплюснутые и погнутые. Саша сидела на кровати. Когда она подняла на него взгляд, узел в груди будто резко ослаб. Или лопнул к чертовой матери, больно ударив, как натянутая резинка по пальцам, когда ее вдруг отпускаешь. Юра услышал, как щелкнула, закрываясь, дверь за его спиной. Услышал удаляющиеся шаги Отабека. — Пап, я... Он в пару широких шагов преодолел расстояние до Сашиной кровати, садясь на покрывало и притягивая к себе дочь. — Ты была такая красивая сегодня. Лучше всех! Лучше, чем вообще кто угодно, кто на эту сцену выходил. Саша неуверенно обняла его за шею. — Я же упала, — прошелестела она. — Ты говорил... — Я был неправ. Прости меня. Я думал, что знаю лучше, но это не так. Я забыл, что ты у меня уже такая взрослая и... Послушай. — Юра хотел отстраниться, чтобы посмотреть на нее, но потом понял, что глаза на мокром месте и показывать это сейчас — не лучшая идея, а потому только крепче обнял Сашу. От нее пахло ее комнатой, знакомым гримом, запах которого ни с чем не спутаешь, и чем-то еще, как пахнут, наверное, только собственные дети. И один раз ощутив этот запах, ты уже никогда его не забудешь. — Ты все время слышишь о том, какой я молодец, какой я чемпион. О моей известности. Читаешь, как многого я добился, и раз за разом видишь кубки, медали и всю эту дребедень. Только это же все не совсем вся картина, милая. — Пап, я не понимаю, — тихо сказала Саша. Она замерла в его руках, как пойманная бабочка, и Юре казалось, что его сердце сейчас просто выгорит к чертям от чувства нежности к ней, желания защитить, закрыть собой от всего мира, чтобы никто никогда не обидел, не... Только как защитить свою дочь от себя же самого? Юра все же ослабил объятья, взял ее за плечи, заглянул в темные, очень внимательные глаза, которые смотрели на него так, как смотрят только дети в ожидании ответов на свои самые главные вопросы. — Ты думаешь, я никогда не знал, что такое поражение? Не принимал неверных решений? Это не так. Саш, я не герой. Я... Пойми, без вот таких вот моментов невозможно осознать, как дорога победа. Я в восемнадцать поставил рекорд на Олимпиаде. И в тот же год на всех соревнованиях после катал так отвратно, что мне пророчили чуть ли не окончание карьеры. Знаешь, что я тогда чувствовал? Что все, ради чего я так боролся, ничего не стоит. Что я уже больше ничего не добьюсь, что это потолок, об который я крепко ударился головой и полетел вниз. И дно пробил. А за ним и второе. Казалось, что от меня все отвернулись. Я в глаза никому смотреть не мог и не понимал, что со мной такое. Саша нахмурилась. — Почему? — спросила она. — Потому что я ждал и думал, что теперь мне все будет легко даваться. Что я уже выплатил жизни вперед все долги, которые еще только успею набрать. Но оказалось, что все это не так работает. Едва ты добиваешься чего-то, ты ставишь себе новую планку, до которой еще нужно допрыгнуть. А в тебе... в тебе это уже есть. Мне потребовалось восемнадцать лет на то, чтобы до этого додуматься, а тебе — всего восемь. Не тебе надо быть на меня похожей, а наоборот. Ты намного лучше меня. Поверь, пожалуйста. — Юра опустил глаза, руки соскользнули с плеч дочери, но та вцепилась в его пальцы, будто боясь, что он ее отпустит. — Ты уже сейчас любишь то, что делаешь. Я не то чтобы не любил, но для меня это битва была. Я хотел быть лучше всех, хотел быть номером один. Но ты — ты умнее. Ты наслаждаешься, я же видел. Ты так улыбалась там сегодня. Вот что приковывает взгляд. — Но... Пап, я люблю кататься. Но ты же говорил, что победа важна. И что нужно ее хотеть, чтобы быть лучшей. — Говорил. Нужно. Но потом ты помнишь не столько победы, сколько то, что к ним привело. Отабек... он правильно тебе сказал, что путь в результате дороже цели. Удовольствие от того, что ты делаешь, и приводит к этим победам. А то, что сегодня ты неудачно приземлилась с прыжка — это просто... просто неудача, которых будет еще много. Я бы так хотел тебе пообещать, что ты с ними не столкнешься, но ты сама знаешь, что это не так. У нас спорт такой. То падаешь, то летаешь так, что все не понимают, откуда это в тебе взялось. — И у тебя тоже это было? — Сотни раз, — заверил Юра. — И не только в фигурке, если честно. По жизни тоже такое случается. И если руки опустить, то все, считай, приплыл. — И у дяди Беки? — И у него. У него свой путь, у меня — свой. Но мы никогда не принижали побед друг друга. Да и было время, когда я за него болел больше, чем за себя. Хотелось, чтобы у него все получилось. У него и получилось, когда он пошел своим путем. Смотри, как все хорошо сложилось. Изнутри царапнуло, да еще так неприятно, будто ногтем по стеклу провели. Или по пенопласту. Отабек заслуживал больше, еще больше, чем он получал. Особенно сейчас, когда у него был такой сложный период, когда рушилась его семья, а он сам вынужден был столько всего начинать заново. Но разве при этом он стал хуже? Разве перестал восхищать Юру? Нет же! Нисколько! Как это вообще можно облечь в слова или объяснить? Саша хотела ответить, но Юра вдруг вскочил с кровати, дотронулся быстро до ее плеча: — Подожди! — и вышел из комнаты. Дома уже никого не было — Юра даже не услышал, как Отабек с Тимуром и Катя ушли, оставив их с Сашей для разговора, который, как оказалось, был больше нужен скорее даже самому Юре. Чтобы высказать, описать, дать понять все то, что он так долго собирал, набивая себе шишки об одни и те же грабли. Если не передавать это дальше, своим детям, то для чего это все было вообще? В спальне Юра присел на колени перед комодом, заглядывая в самый нижний ящик. Там, среди старых бумаг, которые давно пора было бы разобрать и лишние выбросить, нашелся и его огромный альбом с толстым и мягким переплетом, в котором фотографий было меньше, чем всяких памятных вещей. Подарили давным-давно, еще во времена института, за какие-то заслуги, которые уже забылись сто раз. А альбом вот остался. На обложке в приглушенных закатных лучах гордо пестрела Флоренция. Почему выбрали именно с Флоренцией, Юра не знал, зато прекрасно помнил главный городской собор по урокам МХК в школе. На одной из страниц, которые топорщились и торчали за пределами переплета от напичканных под пленочки для фото билетов, безделушек и записей, нашелся и кулон. Юра не просто так его туда сунул — знал, что так никогда не забудет, где он. Он потянул за цепочку, подставив руку, и холодный металл лег на ладонь. Юра сжал его в кулаке, глянул на открытую страницу. С маленькой фотографии, которую он задел, вытаскивая кулон, так что она развернулась и теперь лежала почти на боку, улыбалась его мама. Улыбалась сдержанно и строго. Анастасия Николаевна Плисецкая. Юра знал, что так было написано на обороте уже почти стершимся карандашом. Отцовским почерком.  Он захлопнул альбом, положил его на место и задвинул ящик комода. Когда вернулся в комнату Саши, та так и сидела, глядя на дверь, как будто все это время даже не шевелилась. — Я тебе хочу кое-что дать. На самом деле я планировал, что это будет позже, — усмехнулся Юра, потому что сердце прыгало так, что нужно было сделать с лицом хоть что-то. — Ты просто слишком быстро повзрослела. В глазах Саши зажглось любопытство. — Что там? — Она потянулась к руке Юры, которую тот все еще держал крепко сжатой в кулак. — Это принадлежало твоей бабушке. Бабушке Насте. Потом — мне. Она отдала мне его, когда я попал к Якову. Фельцману, помнишь, я тебе о нем рассказывал? Саша кивнула, внимательно глядя на него. — Мама говорила, что он приносит удачу. Не знаю, думаю, что каждый свой смысл вкладывает в вещи, но то, что он оброс историями, это уже точно, поверь, — с улыбкой сказал Юра. — Он был на мне, когда в летнем лагере у Якова мы познакомились с Отабеком. Точнее... как познакомились. Он меня запомнил, а я тогда, ух... лишь чуть старше тебя был, я ничего и никого не замечал вокруг. Я забыл кулон на полочке в раздевалке в день отъезда. Отабек нашел и вернул его мне через пять лет, когда мы встретились на Гран-при. Представляешь? Говорил, все это время с собой возил, но все никак мы не могли с ним нормально попасть по распределению. То одно, то другое. А он вообще в Канаде тренировался долгое время. Но отдавать куда-то не хотел, боялся, что потеряют. Я уж и забыл про эту ласточку, хотя, когда понял, что посеял, очень долго переживал. Мама сказала, что, если будет суждено, найдется. И смотри, как получилось. — Здорово, — протянула Саша. — Ласточку? — Ага, — кивнул Юра и раскрыл ладонь. Саша ахнула и потрогала пальцем цепочку, потом подцепила ее и вытянула руку перед лицом, глядя на то, как покачивается на маленьком колечке-креплении серебряная острокрылая ласточка. — Какая красивая! Пап, спасибо! — Будешь носить? — Да! Можно? Мама не разрешает мне носить украшения, — сказала Саша, подставляя под кулон ладонь и бережно опуская его в нее вместе с цепочкой. — Это — можно, — с нажимом ответил Юра и забрал из руки дочери украшение. — Поворачивайся. Саша подсела к нему поближе и послушно развернулась. Юра под барабанящее в груди сердце обернул цепочку вокруг ее шеи, тыльной стороной ладони сдвинул в сторону пушистые после сегодняшней прически волосы. Вот и он, этот самый момент. О котором он думал не раз. И он казался таким далеким, а настал тогда, когда он ожидал меньше всего. В жизни всегда будет вот так? Если да, то она никогда не перестанет удивлять его, сколько бы ему ни было лет. Замочек цепочки удалось застегнуть не сразу, так как пальцы были, как деревянные. Юра мысленно обматерил себя за руки-крюки. В кино это почему-то получается быстро и красиво, а тут сидишь и попасть колечком в прорезь не можешь. Саша все это время трогала цепочку одной рукой, периодически опускаясь на сам кулон. — Готово, — почему-то шепотом произнес Юра, справившись с застежкой. Саша, не поворачиваясь, рассмеялась. — Нравится? — Да! Очень! Спасибо-спасибо! Я буду ее всегда носить! — Дочь развернулась и крепко обняла Юру за шею. — Только не потеряй, как я. Так везет, как мне тогда, не так уж часто. — Не потеряю, — с жаром заверила Саша, помотав головой. — Дядя Бека такой молодец, что вернул его тебе! Да уж, подумал Юра. Дядя Бека вообще человек, будто с другой планеты. Пять лет хранить вещь того, кто тогда в упор не замечал его и вообще вел себя, будем честными, не самым лучшим образом. А теперь вот. Дочь улыбалась, несмотря на неудачу, а неудачи так сложно и больно переживать. — Я тебя очень люблю, милая. — И я тебя, папочка. Неудачи так сложно и больно переживать. Особенно когда твоя фамилия — Плисецкая.