Ref:rain

"Nhìn trên cao khoảng trời yêu mà em lỡ dành cho anh Giờ mây đen quyện thành bão, giông tố đang dần kéo đến Chồi non háo hức đang đợi mưa, rất giống em ngày xưa Mưa trôi để lại ngây thơ trong giấc mơ buốt lạnh" [1] [1] Глядя в небо, узри ту любовь, что я берег для тебя. Ну а то, что вижу я, — лишь темные облака, готовые пролиться грозой, И наивные молодые ребята ждут внизу с надеждой, как и я когда-то, Но то, что останется после дождя — лишь чистая, напоенная холодом душа. Когда кто-то говорит, что в Питере не бывает лета, петербуржцы обычно обижаются и заявляют, что оно есть, да еще какое, просто очень везет, когда оно выпадает на выходные. Юра вспоминал эту старую шутку, пока они с Отабеком шли по узкому тротуару, который гордой прямой уходил в ослепительный солнечный блеск, отражавшийся от снега и льда. Людей на улице было много, несмотря на самый разгар новогодних праздников. День начался с долгожданного похода в планетарий с детьми. Программа носила романтическое название "Прогулка по звездному небу", и, увидев ее на сайте, на который забрел Юра в поисках расписания и билетов, Саша и Тимур даже не захотели рассматривать какие-то иные варианты. Честно говоря, он и не ожидал, что самому так понравится — услышать столько легенд и мифов о созвездиях и кометах было удивительно здорово. И так странно теперь было от всех этих красивых историй о великой любви жены фараона Береники, которая принесла свои волосы в жертву богам за то, что ее муж вернулся домой с войны, и эти локоны потом забрала на небосвод богиня Афродита, превратив в созвездие Волосы Вероники; о незримой веревке, что связывает созвездие Рыб. До чего трогательными и красивыми были мифы об этом мраке, который каждую ночь разливался над головой. И насколько он мог бы быть пугающим и безжизненным, не будь в нем звезд. Дети настолько увлеклись, что не умолкали ни на секунду, когда они все вместе вышли на яркий солнечный свет. Несмотря на нулевую температуру, на улице было на удивление приятно. Когда приехала Катя и забрала и Сашу, и Тимура, чтобы продолжить развлекательную программу в торговом центре, оба, как показалось Юре, даже не заметили "смену декораций" — продолжали обсуждать услышанное и увиденное. Юра с Отабеком остались вдвоем. Катя только рукой махнула со словами: "Не будете же вы мотаться со мной по магазинам". Тогда-то Отабек и предложил это, как казалось поначалу Юре, сущее безумие. — По-моему, идти туда, где тебя по молодости чуть не пришибли, так себе идея, — сказал Юра, когда они свернули на знакомую улочку, которая через несколько кварталов врезалась в набережную Невы. Отабек рядом тихо хмыкнул. Он вообще в этот день был еще более молчаливым и отстраненным, чем обычно. Даже Тимур бросил попытки разговорить отца, заметив, что тот не был к этому расположен, хотя всю программу в планетарии слушал и смотрел с большим интересом. — Почему бы не попытаться еще раз? Юра вздохнул. — Ты в это вообще веришь? — Не знаю. — Отабек пожал плечами. Они медленно шли по тротуару вдоль небольшого палисадника с голыми, безжизненными деревцами. По правую руку возвышались старые дома. Питер на Василеостровской словно возвращал на сотни лет назад. — Тогда же не получилось. — Может, потому что мы не подошли этому месту? По каким-то причинам. — Ты сейчас говоришь не как человек, который во все это не верит. — И что ты сейчас скажешь людям, которые в этом дворе живут? Вспомни, в тот раз нас, мягко говоря, были не рады видеть, — упрямо продолжил гнуть свою линию Юра. — А мы туда не пойдем, — непонятно ответил Отабек. — То есть как? — Просто не пойдем. Давай представим, что мы гуляем. Да и на самом деле так и есть. Я не хочу больше пытаться прорваться туда таким путем. Это неправильно. Юра замолчал. Под ногами хрустел нападавший за праздничные дни снег. Он уже пару лет не был в этой части города. При всей своей любви к Петербургу Юра преступно мало по нему просто гулял, чтобы насладиться его красотой — задумчивой, строгой и туманной, как взгляд восточной женщины из-за густой сетки чадры. И, наверное, в предложении Отабека было больше смысла, чем показалось сначала. Мысли крутились на месте и будто застревали, словно колесо машины, которое вязнет во влажном песке. Навстречу почти никто не шел: изредка попадались неторопливые прохожие и худые дворовые коты, пугливо жавшиеся к грязным стенам домов. Отабек рядом тоже молчал, погрузившись в свои размышления и глядя прямо перед собой, чуть склонив голову вниз. Не так Юра представлял их долгожданную дружескую прогулку. Утром, пока Саша с Катей собирались, он зачем-то залез в закрытое облако, где хранились в полном беспорядке старые фотографии. Юра давно обещал себе рассортировать их нормально по папкам и годам, но они вот уже несколько лет так и оставались сваленными в одну кучу. Смотреть такие снимки тяжелее с каждым отпразднованным днем рождения. С Отабеком фотографий было очень много — в основном селфи, сделанные самим Юрой. И чужой взгляд на этих кадрах менялся и менялся, пока не стал неузнаваемым. После свадьбы. Юра хмурился и щелкал мышкой, листая фото того осеннего дня одно за другим. Малика в своем непышном, но все равно тяжелом атласном платье казалась маленькой и испуганной. В ее глазах, которые цветом напоминали густую вишневую смолу, читалось беспокойство. Почему-то раньше Юра смотрел только на Отабека, никогда не замечая то, какой дикой и будто загнанной в угол выглядела в день их свадьбы его хрупкая супруга. Одну фотографию сделал он сам на телефон. Кажется, об этом Юру попросил Витя, когда его смартфон окончательно сел, загнанный неимоверным количеством щелчков камеры. Никто из молодоженов на этом снимке не смотрел в кадр. Взгляд Отабека был направлен на Юру, и у Юры — он хорошо это помнил — так тряслись пальцы, что пришлось обхватить телефон обеими руками. Малика, которую Алтын придерживал сбоку за талию, смотрела куда-то вправо. На своего отца. Это точно, там стоял друг семьи Отабека. Папа невесты. Уголки губ девушки были опущены вниз, а свободная рука, не прижатая к боку Отабека, так вцепилась в маленький белый с красным букет, что ногти впились в беззащитные живые стебли. Из воспоминаний выдернуло, когда мимо прошла девушка в ярко-красном пальто. Такое же было на Кате в тот день более одиннадцати лет назад. Они искали Дворик Духов, который должен исполнять самые сокровенные желания. Место им не открылось, зато их жизни действительно изменились навсегда. Ведь именно тогда, со слов Отабека о проблемах в семье, все и стало вот таким. Таким — когда то, что произносилось вслух, стало так сильно отличаться от мыслей. Юра замедлил шаг, хотя они и так двигались с непозволительной для вечно спешащего куда-то большого города скоростью. Заметив это, Отабек тоже притормозил и пошел рядом, по-прежнему храня гробовое молчание. Слова, которые произнес Юра, повисли в залитом солнцем воздухе, как летняя душная пыль. — Ты не любил ее, верно? Отабек повернул к нему голову. Выражение его лица даже не изменилось — осталось таким же спокойным и почти безразличным. Юра с ужасом осознал, что им уже действительно не двадцать лет. И выглядят они оба не на двадцать. — Нет, — ответил Отабек, даже не переспрашивая, кого Юра имел в виду. Это было бы лукавством. Воздуху стало тесно в легких, но Юра почему-то не мог выдохнуть. — А она тебя? — Нет. В одном из дворов за железной дверью залилась тоненьким повизгивающим лаем собачонка. — Ты так в этом уверен? — выдавил Юра. — Я знал об этом еще до свадьбы. — Отабек вдруг улыбнулся, поднял глаза и посмотрел вверх, в устланную полупрозрачными облаками синеву зимнего неба. — Наконец-то этот театр закончился. Хреновый из меня вышел актер. Казалось, что земля под ногами резко качнулась, будто планета, как человек, свернувший не в ту сторону, вдруг резко развернулась и закрутилась в обратном направлении. — Театр? — беспомощно повторил Юра. — По-моему, ты единственный, кто верил во все это, — беззлобно сказал Отабек, не переставая улыбаться. — Мой отец звонил мне по выходным и просил, чтобы мы с Маликой вели себя на деловых обедах более сплоченно. По крайней мере так было первый год. Потом мы научились так жить. Даже, можно сказать, подружились. И я до последнего не мог понять, почему ты видел в нас идеал семьи. Не раз об этом говорил. — Отабек глянул на Юру, и тот окончательно остановился. Руки повисли плетьми по бокам, будто потяжелев на тонну каждая. — И Катя... — Катя? Твоя Катя? — Брови Отабека взлетели вверх в искреннем удивлении. — Она все поняла в тот же день, когда мы объявили о помолвке. Ей даже объяснять не пришлось. Юр, иди сюда, ты людям пройти мешаешь. — Отабек взялся за рукав Юриной куртки и потянул его поближе к фасаду какого-то грязно-голубого дома. Тень от здания скрыла обоих, как занавес. Солнце будто погасло, как по щелчку выключателя. Юра молчал и не мог ни на чем остановить взгляд — так и смотрел то на водосточную трубу у потрескавшегося лепного орнамента — нелепого и вычурного, — то на темно-синий шарф Отабека, который был так свободно повязан, что едва прикрывал смуглую шею. Театр... Вспыхнула и тут же осела горьким пеплом внутри злость. На кого тут можно было злиться? Лицо Отабека смягчилось. Улыбка, которая казалась Юре какой-то чужой и насмешливой, стала немного грустной. — Юр, все в порядке. Я не хотел тебя расстраивать и уж тем более не хотел, чтобы ты чувствовал себя глупо. Мы с Маликой не слишком распространялись о... так сказать, особенностях наших отношений. Договоренность о том, что мы разведемся, родив ребенка и вырастив его хотя бы до семи-десяти лет, появилась раньше, чем наша клятва любить и беречь друг друга всю жизнь. Если уж мы не могли исполнить первую часть этой клятвы, то мечтали хотя бы попытаться исполнить вторую. — Юре казалось, что этот вкрадчивый голос сейчас пробьет черную дыру в его солнечном сплетении. — Беречь друг друга — это, наверное, не только заботиться, как это делают супруги. Но и вовремя отпустить. Дать шанс на другую жизнь. Мы знали, что не влюбимся, как нас пытались успокоить родители. Выходя за меня замуж, Малика была в отношениях совсем с другим человеком. — Зачем... — тихо произнес Юра, даже не сделав вопросительный тон. Ответ был очевиден, но он хотел его услышать. — Отец Малики был одержим созданием империи. Большого общего дела, семейного бизнеса. И видел в моем отце идеального кандидата. А во мне — лучший способ породниться. Единственное, что получилось по-настоящему хорошим из всей этой идеи — это Тим. И я, и Малика очень любим сына. — И вы решили, что девять лет — лучший возраст ребенка для развода родителей? — спросил Юра, чувствуя, как немеют ноги, как на сорокаградусном морозе. Лицо Отабека на мгновение скривилось, словно ему стало нестерпимо больно. — Решили, что одиннадцать лет — достаточный срок для несчастливого брака по расчету. — Когда Юра не ответил, он продолжил: — К тому же Тимур никогда, как многие другие дети, не был привязан к нашему свидетельству о браке и идее "мама-папа-я — дружная семья". Хотя такого спокойного его отношения к новости о разводе не ожидал даже я. — Похоже, один только Плисецкий отреагировал на это... вот так, — невесело усмехнулся Юра. — Юр... — Отабек протянул было к нему руку, но потом опустил ее и сунул в карман пальто. — Не один. — Он покачал головой. — Отец Малики думал лишить дочь в случае развода ее доли в бизнесе. Если бы мои родители не вмешались, она осталась бы ни с чем. Хотя это все равно не остановило бы нас. Я не зря работал круглыми сутками — так, что мой ребенок едва видел меня по ночам, — занимаясь еще и клубами. Я рад, что смог обеспечить всем женщину, которая потратила на меня столько лет, хотя не любила ни дня. Во рту стало горько и почему-то солоно. На горло будто легла невидимая железная рука, вцепляясь ледяными пальцами в трахею. Юра качнулся в сторону, потом, не говоря ни слова, повернул в подворотню, которая удачно оказалась слева, уходя, как длинный желоб, в темноту под двумя смежными домами. Он прислонился спиной к обшарпанной стене рядом с какой-то маленькой, неприметной дверью, которая была входом то ли в какую-то кладовую, то ли в чужую парадную, и нашарил в кармане куртки пачку сигарет. Вокруг была душная, приглушенная темнота. Слышно было, как капает вода с арочного свода в конце этого прямоугольного тоннеля. Сигаретный дым окатил горло едким и еще более горьким. Отабек подошел, встал рядом и протянул руку. Юра молча подал ему свою с раскрытой пачкой и зажигалкой на ладони. Щелкнуло. Отабек выдохнул дым, вернул Юре сигареты. Курим в подворотне. Я такого даже в молодости себе не особо позволял, подумал Юра, вспомнив свой старый двор на Черной речке и квартиру с незастекленным балконом, который продувало всеми ветрами, но он все равно упорно курил только на нем, когда припирало так, что хоть вой. Значит, на той фотографии со свадьбы было не одно разбитое сердце. Перед глазами предстала Малика. Ее лицо, с которым она смотрела в сторону, где стоял ее отец. Юра прикрыл глаза. — Юр, почему ты так расстраиваешься из-за этого? — тихо спросил Отабек. — Потому что я столько лет думал, что все иначе? — спросил Юра. — Или потому что ты мой лучший друг? Самый близкий мне человек? И я тебя ни хрена не знаю, как выяснилось. Отабек повернулся к нему, держа сигарету так, чтобы она не дымила на Юру, хотя все равно получалось плохо — из-за сквозняка в подворотне дым упорно летел в лицо, как ни встань. — Знаешь. Ты меня знаешь. Я не изменился, сказав тебе это. — И что теперь будет? — как ребенок, спросил Юра. Он и чувствовал себя маленьким и глупым, будто все его попытки быть взрослым и рассудительным ухнули вниз с высоты доверия к человеку напротив. — Теперь? — переспросил Отабек и отвел взгляд. Затянулся сигаретой, выдохнул дым через уголок рта. Его глаза при таком освещении были, как колодцы, наполненные густой матовой темнотой. — С Маликой все будет в порядке. Я в нее верю, у нее вся жизнь еще впереди. Надеюсь, что счастливая. — И рядом с твоим сыном появится кто-то, кто... — Юра запнулся. Голова закружилась, когда он представил, чтобы у Саши появился вдруг какой-то отчим. Или как назвать эту сволочь? Злость на мифического "второго папу" разгорелась такая, что она заволокла все внутренности, стягивая в невнятный липкий ком, который жегся, как угли. — Какой-то чужой хрен, который будет его воспитывать, и... — Юра. — Отабек покачал головой, и Юра замолчал. — Я знаю своего сына. И ты тоже его знаешь. Нельзя было не согласиться. Никогда Тимур, так похожий на отца, не найдет ему ни в ком замену. Это бред. Бред же? Мысли крутились проржавевшими деталями, делая все больнее с каждым витком. Почему так больно? — А ты? Отабек мимолетно поднял глаза на Юру, потом нагнулся, затушил докуренную сигарету о влажный грязный асфальт и, не зная, куда ее теперь деть, так и оставил ее в руке. Юра покопался в карманах, вынул пачку, высыпал из нее еще несколько сигарет, сжал их, как пучок стрел, и сунул в пустой картонный зев дотлевший и погасший фильтр. Протянул Отабеку, и тот поступил так же. Сигареты Юра сунул в карман прямо так. Катя будет ругаться на высыпавшийся табак, но это все будет потом. — Ты не ответил, — напомнил он. — А я получил, наконец, возможность чувствовать то, что хочу, — сказал Отабек. Юра нахмурился. В затылке противно закололо, и он сместился чуть вбок, делая шаг в сторону и потирая ладонью загривок, запрокинув голову. Все, что он собирался сказать, вымело из сознания, а с губ сорвался лишь громкий сдавленный выдох. Боковым зрением он увидел, как Отабек подошел ближе и тоже поднял голову. Прямо над ними в центре, как казалось до этого, ровного потолка подворотни уходил в небо, как шахта лифта, неширокий и прямоугольный желоб, который вырезал зимнюю синеву наверху, как форма для выпечки — тесто. Солнечные лучи, едва проникавшие в темный проем в несколько этажей, ложились мутноватым светом на мрак, словно размытое марево. Юра, знавший и видавший в Питере множество дворов-колодцев, впервые видел такой узкий и такой странный. Синяя полоска неба висела на головой, как портал в другой мир. По всем четырем стенам шахты были обычные окна. — Нашли, — едва слышно произнес Отабек. — Это оно? — спросил Юра так же тихо. — Двор духов? — Разве не очевидно? Желание? Сердце, до этого будто забывшее, как биться, потяжелело, придавливая к земле. Юра переступил с ноги на ногу и опустил голову. Перед глазами заметались разноцветные пятнышки. К черту желания. Дело не в них. С ними нужно быть очень осторожным, ведь неправильная формулировка может повернуть твою же мечту против тебя. Не лучше ли ничего не просить вовсе? Джинны из ламп и добрые феи не всегда положительные персонажи. Скорее даже наоборот. Юра обхватил себя руками за плечи. Отабек продолжал стоять и смотреть вверх на будто украденный мраком лоскут неба, навеки заточенный в эту узкую, как забытая богом пещера, вытянутую конуру. Захотелось туч. И дождя. Юра коротко глянул еще раз в этот высокий проем между домами. Небо оставалось безоблачным. Что, неужели им везет? И везет только в этом? Горло опять сдавило. Отабек смотрел вверх, не говоря ни слова, а Юра — на него. Этот человек был рядом вот уже почти шестнадцать лет. Столько всего произошло за эти годы, но они оставались. Оба. Юра поднял руку и зачем-то вплел пальцы в собственные волосы. Седая прядь была будто холоднее и мягче других. И тогда, в тот ужасный день... У Отабека на висках с обеих сторон тоже едва-едва серебрилась седина. Раньше, когда-то давно, Юра думал, что люди седеют годам к шестидесяти. Это такое ужасное вранье. Люди седеют, не разменяв и тридцатник. А уж в их случае... Все эти шестнадцать лет... Что-то так сильно тянуло вниз, что Юре захотелось осесть прямо на грязный и мокрый асфальт. Везло, что людей в этом месте не было вообще. Они будто пропали. Здесь ведь кто-то жил, в этих домах? Почему никого не было? — Юра? — Отабек перевел на него глаза, и Юра едва выдержал секунду этого взгляда. — Ты сказал, что получил возможность чувствовать. — Да. Юра прочистил горло. Внутри что-то металось и бросалось на стены, сдирая мясо с костей. — Ты... Ты тоже был в отношениях с кем-то, когда женился на Малике? — Нет. Не совсем. — На лице Отабека не было ни улыбки, ни удивления. Ни страха, ни сожаления. Ни единой эмоции, так не бывает. Юра всегда видел его насквозь, даже если со стороны казалось, что на нем не больше эмоций написано, чем на гранитной статуе. Черт бы побрал все эти условности. Они взрослые люди! Юре казалось, что он что-то упускает. Что-то было... За шиворот упала ледяная капля. И еще одна. Стало вдруг темно, как на дне. Юра помотал головой. Шум дождя заполонил улицу, отражаясь эхом в подворотне, как в горах. Из желоба-колодца полило водопадом. И это зимой. Ливень в январе. Такой же крик Юра слышал, сидя в джипе отца Отабека в тот день, когда они... Скажи это, одернул себя Юра. Скажи. Хотя бы мысленно. Когда мы — что? Потеряли друг друга? Юра попятился, упираясь лопатками в ту маленькую дверь непонятного назначения. Туда капли дождя не попадали. Он постоял так с мгновение, потом подчинился тянущему изнутри, как рыболовный крючок, выворачивающий внутренности, чувству и опустился на корточки, привалившись к холодному лакированному дереву. Отабек так и стоял в нескольких шагах от него. Рядом лила вода, на него попадали брызги, но казалось, что ему на это наплевать. — Юр, не стоит в этом копаться, — вдруг с опаской сказал Отабек. — Только не сейчас. И только не тебе. Я рассказал тебе все. — Не все, — прервал его Юра. Выдохнул. Изнутри завыло и заскребло когтями, и, как Юра ни пытался, он не мог заткнуть это снова, как раньше. Кости вдруг словно высохли, став хрупкими и скрипучими. Юре казалось, что он сейчас рассыплется. — Я сказал все. — Не все! — вдруг вновь выкрикнул Юра, и его возглас потонул в шуме дождя. Отабек прикрыл глаза на мгновение, потом снова посмотрел на Юру. Улыбнулся так, будто с моста сигать собирался. Желание. Загадайте желание, и оно обязательно сбудется. Как в сказке. Маленький Принц и его Роза, которую он так любил. Звезды, о которых сложено столько легенд, жестоки, как палачи. Гребаная божья инквизиция. К горлу подступило, и Юра не мог понять, что это: воздух, тошнота или слезы. — Прости меня, — сказал Отабек. — Я не должен был... — Ты сказал, — сглотнув, произнес Юра, не слыша сам себя, — что ты теперь можешь чувствовать то, что ты хочешь. Что именно? — На самом деле я и не переставал никогда это чувствовать. — Это не ответ на мой вопрос. — Юр. Не надо. — Этих слов Юра не услышал. Скорее прочитал по едва шевельнувшимся чужим губам. Дождь орал и метался, как раненый. — Бек. — Глаза обожгло, хотя они были сухими. — Ты бледный, как бумага. Юр, пойдем. — Скажи мне. Пожалуйста. Я одиннадцать лет думал... Ты сказал, что счастлив дать женщине, которая тебя не любила, все, в чем она нуждалась. Хотя бы так. Но и для других прошло столько же лет. — На последнем слове голос сорвался, и Юра снова тяжело сглотнул. — Для меня это не одиннадцать лет. А шестнадцать. Даже больше, но, если считать с Барселоны... Ноги задрожали, и Юра сел прямо так — задницей на широкую ступеньку под дверью. Опустил голову, потом снова поднял. Волосы прилипли к щекам и лбу, так как кожа была влажной от дождя. — Я уже не помню себя без этого чувства, — признался Отабек. Он казался действительно растерянными. Его голос звучал хрипло, но до боли знакомо. До боли по-настоящему. Как когда-то. — Скажи, — сдавленно выдохнул Юра и уткнулся лбом в собственные колени, сложившись почти пополам. Шум был, как завеса из плотного атласа, за которой не видно ни клочка света. Не слышно ни шороха. — Мужчина? Мужчина, а можно мне подняться в свою квартиру? — раздался над головой сварливый голос. — Вы пьяный, что ли? На плечо легла ладонь, потянуло вверх и в сторону. — Извините, — сказал Отабек. Юра открыл глаза и поднялся на ноги. Слева стояла женщина лет пятидесяти в большой и мокрой насквозь шубе. В одной ее руке был пакет из "Дикси". Пахло влажным мехом, как от Марси, когда ее все же удавалось помыть. — Вам нужна помощь? — нахмурилась незнакомка, недоверчиво глядя на Юру. — Нет. Спасибо. Извините, что помешали, — отозвался Отабек. Юра заставил себя помотать головой. Женщина дернула плечом и, звякнув ключами, отперла магнитным дверцу и скрылась за ней, прошуршав пакетом и оставляя за собой запах мокрой кошки и шипрового парфюма. Дворик Духов на Василеостровской продолжало заливать водой.