Ref:rain

"Hold me closer and I'll try to forget If I take a default, I will always regret Hurting someone who will never suspect, Who isn't even aware that you could be such a threat" У Отабека на кухне оказались слишком громкие часы. Это Юра понял, когда до него дошло, что он уже полчаса просто сидел за небольшим обеденным столом, за которым поместились бы три человека очень тесным полукругом, и крутил надломленную в двух местах зубочистку, слушая этот хриплый "тик-так". Телефон лежал рядом с рукой и молчал партизаном. Это Юру одновременно радовало и злило: разговаривать ни с кем не хотелось, но Катя обещала позвонить, когда они с детьми освободятся с прогулки. Отабек несколько раз предложил чай-кофе, но Юра только головой помотал, и Отабек сказал, что сходит в магазин. Они вот так и молчали все то время, пока шли по набережной Невы, переходили мост и добирались до Никольского. Юра больше не просил и не задавал вопросов — едва он поднялся с той ступеньки у чужой парадной, у мира будто сели батарейки. И у самого Юры вместе с ним. Времени, чтобы подумать, было предостаточно, но Юра его не использовал по этому назначению, и оно тянулось и тянулось, как детская жевательная конфета, которая противно липнет к зубам, но Саше почему-то нравилось. Наверное, потому что у нее не было столько пломб, сколько у Юры. Рука дернулась, зубочистка в пальцах хрустнула, и из разломов у нее теперь торчали острые щепки. Юра тупо посмотрел на начавший вибрировать телефон. На экране была фотография дочери. — Да? — Он поднес телефон к уху; голос из-за пересохшего горла получился, как из подземелья. — Пап? — спросила Саша, будто не уверенная, кому дозвонилась. Родного отца не узнала? Юра прокашлялся. — Это я. Вы с мамой приехали домой? — Ага. — А Тимур? — Тоже тут. — Ну хорошо. Что купили? — Мне свитер. И шапку. Ну ту, помнишь? С красным помпоном. Опять красный, без эмоций подумал Юра, разглядывая поверхность стола. Он провел по ней пальцем и коротко зашипел, когда маленькая щепка от зубочистки впилась в кожу. — Пап? — Да-да, я тут, милая. Хорошо, что все купили, — опомнился Юра. Не хочу домой, с ужасом осознал он. Только не сейчас. Дайте мне еще хотя бы немного времени, я просто не готов, я не знаю, как делать нормальное лицо, как разговаривать, как в глаза хоть кому-то вообще смотреть. Саша вдруг сдавленно всхлипнула в трубку. Перепахало так, что Юре показалось, что позвоночник кто-то выдернул сверху, а сам он весь ссыпался куда-то вниз, под стол. — Саша? Что случилось? — Про...сти, — прорыдала дочь. — П-пап. Я... я... — Так, успокойся. Ты поранилась? Что-то с мамой? — Голос гулял, как пьяный, из высоких нот в низкие. — Нет, — ответила Саша, шмыгнула носом. — Кулон. Я не знаю, г-где он. Он был на мне... когда м-мы в магазине были. А п-потом, — заикаясь, произнесла она. Юра потер лоб, размазывая пальцами выступившую на коже испарину. Отпустило так резко, что стул под ним будто пропал, а сам — как в самолете на воздушной яме, когда как на качелях — вниз. И накатило что-то другое. Юра опустил руку от своего лица и вцепился пальцами в край столешницы. Дочь зарыдала еще сильнее, расценив его молчание по-своему. — Прости-и-и. Я... я в-ведь обещала. Что н-не потеряю. — Милая, все в порядке, — выдавил Юра, зажмурившись. — Это всего лишь кулон. — Язык будто свело на этих словах. Юра впился пальцами, которыми держал телефон, в собственный висок так, что заскрипели ногти. — Не плачь, пожалуйста. Ну? — Юра? — На том конце связи что-то зашуршало, а потом всхлипы дочери сменил голос Кати. — Ты где сейчас? — У Отабека. Зашел ненадолго, замерзли. Она... — Не будешь против, если у нас сегодня останется Тимур? Я звонила Отабеку, он сказал, что это хорошая идея. Пусть отвлекутся. Она рыдает уже второй час. — Катя вздохнула. — Не стоило ей его давать. Она еще слишком маленькая. — Я хотел... — Я знаю, Юр. — Скоро приеду. Сейчас дождусь Отабека, он в магазин ушел, и приеду. Успокой ее. Я сказал, что... все в порядке. Приеду, и мы поговорим, — произнес Юра под шум в собственной голове. — Не надо сегодня, — отозвалась Катя. — Я ее иначе уже не успокою. Она не знает, как тебе в глаза смотреть. Лучше завтра поговорить. Надеюсь, Тимур сможет ее хоть немного отвлечь. — Ее тон стал немного другим, когда она продолжила: — Вы с Отабеком уже нагулялись? — Дождь, — коротко ответил Юра. — Я пригласила к нам Витю с Юри. И Юичи, конечно. Они как раз в нашем районе были. Подумала, что повторение атмосферы этого нового года немного ее порадует. Так что приезжай, но про ласточку лучше сегодня не говорить. Хорошо? Отабека тоже зови, хотя он мне сказал, что хочет остаться дома, но ты его, может, уговоришь? Пиздец, пронеслось в голове. Полный дом людей. Пальцы, все еще крепко сжимавшие край стола, проскользили по нему со скрипом. — Кать. — Юра прочистил горло, выхватил из маленькой пластиковой подставки с подоконника рядом еще зубочистку и тут же скомкал ее в непонятный многоугольник. — Я, наверное, поздно буду. В офис хочу скататься. Или... — Не хочешь никого видеть? — вдруг мягко спросила жена. Вместе с каким-то облегчением, которое обрушилось, как поток, пришло чувство стыда. Со всеми своими тараканами в голове, поступками на эмоциях даже после тридцати и сварливым характером Юра вдруг посчитал себя недостойным такого понимания. — Угадала, значит, — не дождавшись ответа, сделала вывод Катя. — Составь тогда компанию Отабеку? Или сходи в кино, если он тоже устал. Ты же любишь в такие дни мотаться один на всякую фигню, на которой я засыпаю еще на начальных титрах? — Она усмехнулась. Помолчала. — И поддержи Отабека. Ему сейчас непросто, несмотря на... — Катя запнулась, в трубке что-то снова зашуршало. Почему ты мне ничего не рассказывала, подумал Юра. Почему не сказала тогда? Или это я не хотел ничего слушать и решил, что знаю лучше? Он положил на стол колючий комок из зубочистки и обтер вспотевшую ладонь об джинсы. — Хорошо. Скажи Саше, что я ее люблю. И что я ни в коем случае не сержусь. — Скажу. Ладно, Юр... — Пока. Телефон проскользил по столу и чуть не свалился с противоположного края, когда Юра положил его и оттолкнул от себя. Липкая тишина внутри будто беззвучно лопалась пузырьками, и Юра слишком хорошо себя знал, чтобы не понимать, что обычно следует за этим. Когда накрывает с головой, когда какая-то мелочь оказывается последней каплей. Вспомнилось, как Отабек отдавал ему много лет назад эту серебряную ласточку. Юра еще тогда сказал, что она та еще путешественница, как и они сами. И как его мама. И Лилия все пыталась снять с него цепочку, потому что "Плисецкий, во время проката зацепишься и порвешь костюм, который тебе сшили не за два рубля!". Он даже ее с новым годом не поздравил, не позвонил. — Блядь... БЛЯДЬ! — выругался Юра так, что, казалось, даже не перестававшие все это время тикать часы заикнулись и затихли. Или это ему в уши как ваты напихали. Телефон завибрировал снова, и Юра, сделав глубокий вдох, потянулся за ним через стол. "Майя". На дворе четвертое января, какого хрена? — Да? — Юрий Николаевич, добрый день. Я вас не отвлекаю? — полился из динамика звонкий голос. — Просто Юрий. — Да, извините. Ролик готов. Я вам отправила ссылку в вайбер. Пока закрытый аккаунт. Нужно, чтобы вы посмотрели. — Хорошо, — отозвался Юра. Он уже и забыл про эту рекламу. — Сможете сегодня? Мы хотели, чтобы он уже пошел к Рождеству. А из-за перезаписи пришлось... — Посмотрю, — перебил ее Юра. — Спасибо! Тогда жду сообщения от вас. Звонок прервался. Юра отвел телефон от уха и глянул на экран. Действительно, от вайбера висело новое уведомление. Он открыл его и кликнул на светившуюся синим ссылку. "Персональный гостевой доступ без возможности редактирования". Вот так, подумал Юра, рожа моя, а редактировать нельзя, потому что вы кто такой, Плисецкий? Вы вообще ничего правильно делать не умеете, кроме как аксели прыгать. И те уже не такие, вот у Никифорова в вашем возрасте... Громко заиграла какая-то смутно знакомая мелодия, и Юра дерганым движением несколько раз нажал на боковую кнопку, чтобы сделать потише. Он откинулся на спинку стула и уставился на экран. Фон и правда был красивый. Горы, сплошной лед, и он сам, как кусок этого самого льда в этом серебристом костюме. Насколько же порой проще им быть, а не как сейчас, когда трясет, скручивает и качает, как при шторме. "Агапэ". На всю жизнь теперь: не вытащишь и не денешь никуда, сроднились они с ней. Шестнадцать лет. Внутри будто сжали крепко-крепко, сгребли все в один кулак, как содранные полевые цветы. И пружинило, и давило, и Юра даже не заметил, как появился Отабек. Даже хлопка двери не слышал. — Красиво, — раздалось из-за спины, и Юра дернулся, повернул голову. Отабек стоял в дверном проеме и почему-то не заходил в собственную кухню. Стемнело. Юра только сейчас это заметил, когда понял, что почти не видит Отабека, только силуэт на фоне освещенного коридора. Он выключил видео, черканул короткое "спасибо, все ок", нажал на "отправить". Задумчиво поводил большим пальцем по экрану. — Духи так себе, хотя я ими вообще не пользуюсь, — зачем-то сказал Юра. — Я знаю, — хмыкнул Отабек, прошуршал мимо него пакетами, направляясь к холодильнику и открывая дверцу. — Я, наверное, поеду... — Куда? — Отабек сунул несколько свертков и пакет молока на решетчатую полку. Потянуло ледяным. И продолжало тянуть, даже когда он захлопнул холодильник. — Домой или... нет, в офис. — Юра поднялся со стула, сделал два шага в сторону выхода в коридор. — Четвертого января? Юра остановился, но поворачиваться не стал — так и смотрел прямо перед собой. — Оставайся, если хочешь. Катя звонила и сказала, что ты сегодня не особо настроен на прием гостей. Посмотрим... что-нибудь. На плечо легла теплая и тяжелая ладонь, и Юре захотелось одновременно шарахнуться в сторону и податься назад, а потому он только качнулся, будто выпил лишнего. — Юр, да что с тобой? — вздохнул Отабек и убрал руку. Со мной? Ничего, истерически подумал Юра. Моя дочь убивается дома из-за кулона моей матери, который я сам по малолетству проебал, но меня некому было за это укорять. И вообще матери своей я звонил последний раз в прошлом году. И вторую мать — Лилию — не поздравил даже. Моя жена принимает дома гостей, которые мои друзья и которые вообще ни в чем не виноваты. Не виноваты, что со мной какая-то хрень происходит, и с ней я не знаю, что делать. Как оказалось, под днищем есть еще одно, а под ним этих днищ — целая этажерка. — Будешь кофе? Оставалось только кивнуть. На большее все равно уже не хватит. * * * Юра проснулся резко, как от толчка, чувствуя себя рыбой, которую неожиданно приливной волной выбросило на берег в сухой песок. И этот песок набился в рот, глаза и не давал нормально дышать. Он перевернулся на бок, повозил взмокшими волосами по подушке. Экран телевизора был черным, по нему плавал, отталкиваясь от углов, ярко-красный логотип, который Юра даже не смог прочитать. В глазах рябило и размывалось, как под водой. Они с Отабеком полчаса потратили на спор, кто и где будет спать, потому что тот хотел уступить Юре диван, а сам лечь на полу, пока они смотрят фильм, а затем уйти спать в комнату Тимура. Юра выиграл. Именно поэтому он сейчас лежал на широком матрасе и пялился на телевизор снизу. Даже не вспомнить, что за фильм-то они смотрели. Снился летний лагерь Якова. И сам Яков. А еще Отабек, которого Юра в те годы знать не знал, но почему-то память была в курсе, как он тогда выглядел, чтобы подсунуть в сон весьма реалистичную картинку. Ласточка снилась — как Отабек ему тогда ее отдал годы спустя. И развод Дворцового, когда чужие сухие губы, так не похожие на губы его жены, обожгли уголок рта. Угли внутри, которые тлели весь день, разгорелись, как лесной пожар, и Юра снова перевернулся на спину, давясь воздухом в легких, которого стало вдруг слишком много. Хотелось выскочить из собственного тела и не чувствовать вообще ничего. Подсознание и мысли, которые имели хоть какую-то форму и крутились в голове, будто сели играть в шахматы, причем на выживание. И призом за шах и мат был ответ на вопрос "почему?". Юра ответ знал. Он его лично закапывал так глубоко, чтобы никто и никогда не нашел, особенно он сам. Задраивал и бетонировал, шлифовал, как лед перед откатом, замуровывал в стену, как провинившегося крепостного. Не дай бог когда-нибудь хотя бы раз еще понять, что... Шестнадцать лет. Нет, не так. Шестнадцать проебанных лет, когда они просто решили, что слышать и понимать друг друга так, как есть, а не "как положено" — слишком большая роскошь. На грани с глупостью. Юра закрыл лицо руками, приподнялся, потом снова опустился на подушку. Повозил головой так, что пряди спутались и зашуршали о наволочку. Блядь... блядь, за что, Господи? Он подумал о дочери. О своей прекрасной, любимой дочери, которая каким-то волшебством умудрилась забрать от них с Катей самое лучшее. Если бы еще не оттяпала кусок Юриного дерьмового характера... нет, это было бы слишком идеально. Бедная моя девочка, сколько я тебе сделал того, от чего так хотел уберечь. Грудь как камнем придавило, и Юра отнял одну руку от лица и потер в районе солнечного сплетения, сминая ткань футболки. Одеяло сползло куда-то вбок и свешивалось с края матраса, уткнувшись в ковер на полу. Юра положил руки по бокам от себя, вцепился пальцами в простынь. Сесть и выть. Может, хоть тогда... Взгляд упал на диван, который был совсем рядом, и тянуться не надо. Отабек спал на животе, свесив одну руку с края. Юра рассматривал его запястье, пальцы и выше — часть плеча, которую было видно с пола. "Теперь я могу чувствовать то, что хочу". А я не могу, подумал Юра. Я не могу, мне не давали такого разрешения, меня его лишили, как больного с рождения ребенка — семьи. Я сам это все бросил, закрыл, чтобы никогда больше... Никогда больше не ощущать себя вот так. Ночь — не то время, чтобы думать о таких вещах, ведь ночью все всегда выкручено на максимум. Квартира Отабека, будь она хоть тысячу раз съемной, не то место, чтобы это все вылазило наружу. Только не сейчас. Юре захотелось убежать. Немедленно, прямо вот так: в трусах и футболке — на питерский мороз. И кричать "помогите!", потому что внутри взрывали Хиросиму. Каждый раз снова и снова, снова и снова. Гребаная техника отрицания. Отрицай сколько хочешь, пока это не придет и не уебет тебя по роже веслом. На тебе! Держи! За все годы, которые ты обманывал себя и делал вид, что твоя жизнь именно такая, как всегда мечталось, что все у тебя есть, что ты молодец со всех сторон. Не был Юра молодец. Ни с какой из сторон. Юра втянул носом воздух, зажмурился. Выдохнуть получилось лишь в три рваных толчка. Это пройдет. Нужно просто проспать эту ночь, а утром будет лучше. Он всегда убеждал в этом дочь. Лучше? Утром то, что случилось накануне, то, что терзало ночью, рушится на тебя, как мешок с камнями, едва ты открываешь глаза и осознаешь, что ты снова проснулся в том же теле и с теми же мозгами. Юра потянулся в сторону, не глядя, ухватил указательный палец Отабека своим, как крючком. Блядские шестнадцать лет. Свадьба по расчету. Свадьба из желания сделать хоть что-то правильно. Ты первый это все начал, Бек, подумал Юра. Я идиот был. Мне тогда всего двадцать было, что я мог понимать? Раньше люди в двадцать могли двоих детей иметь, Плисецкий. Ты просто испугался. Поджал хвост и пошел искать утешение в том, кто даже не подозревал, какая ты на самом деле катастрофа. Ебаное стихийное бедствие. Личное наказание каждого, кто появляется в твоей жизни. Жизни, которую ты стараешься держать под контролем. Которая, как доберман по ту сторону забора, и он рано или поздно закончит свой подкоп этой гребаной сетки в человеческий рост, а потом разорвет тебя на молекулы. Юра хотел усмехнуться, но получился какой-то полувсхлип, и он свободной рукой зажал себе рот. Губы были настолько сухими, что царапали ладонь. — Юр? — Отабек приподнялся и посмотрел на него с дивана. Его рука качнулась, но Юра не отпустил. — Что с тобой? Юр? Юра помотал головой на подушке, стараясь дышать носом. Паническая атака, или как там это модно называется? Когда ни вдохнуть, ни сказать, только метаться и пытаться выскочить из собственной шкуры. Выключите это кто-нибудь. Отабек высвободил палец из Юриного захвата и быстро встал, тут же опускаясь на колени рядом с матрасом. — Юр? Тебе плохо? Эй? — спрашивал он почему-то шепотом, хотя в квартире, кроме них, никого не было. Он взял Юру за запястье и попытался отвести его руку от лица, но в Плисецком вдруг проснулась сила, с которой даже Отабек не мог бы ничего сделать. — Господи, да ты что? — Отабек отвел растрепанную челку с его лба, и от этого простого прикосновения сорвало последний шуруп, на котором держался здравый смысл. Тяжелый, многотонный здравый смысл, а за ним — галлоны и океаны, которые Юра полжизни впихивал в загон, как тупое стадо. Чтобы никогда... — Бек, — произнес Юра в свою же ладонь. Глухо, хрипло, почти не слышно, но Отабек не переспрашивал. Его пальцы так и остались у Юриного виска, касаясь волос. Юре казалось, что он даже ими это тепло чувствует. — Тебе нехорошо? Я же говорил, хреновый из меня повар, — растерянно произнес Отабек. Его почти не было видно, но в свете даже "уснувшего" экрана все же удавалось что-то разглядеть. Опущенные вниз уголки губ, блестящие глаза, которые внимательно и цепко смотрели на Юру. — Я сейчас воды принесу. Юра замотал головой так, что виском ударился о чужую руку у лица. Убрал свою ладонь от губ и вцепился Отабеку в запястье. Один раз. Только один раз. Потому что... потому что сердце сейчас встанет, а потом провалится куда-то, и Юра никогда больше и не поймет, есть ли оно у него вообще. — Обними меня. — Что? — Обними меня, — повторил Юра тихо-тихо, что сам себя не услышал — только в голове, как сквозь слой бетона. — Пожалуйста. Отабек замер. Юра потянул его на себя за руку, но тот не дался — сам другой рукой подхватил Юру под взмокший загривок так, что обожгло до поясницы, чуть приподнял. Юра качнулся вверх и вперед, уткнулся ему в сгиб шеи. В голове засвистело сквозняком и выморозило до инея. И темно стало совершенно и абсолютно, когда Отабек мягко обнял его за спину. — Ты весь ледяной, — сказал он, потер ладонями Юре лопатки через футболку. — Давай ты на диване ляжешь? Тебе что-то приснилось? Мне все приснилось, подумал Юра. И я только что проснулся и нихуя не понимаю, что мне делать, куда бежать и какой сейчас год. Покачал головой, вжимаясь носом Алтыну над ключицей. Чужие руки подрагивали, и Юра не понимал, это его самого так колотит или... От Отабека парило теплом и запахом его тела, отчего карусель, на которой Юру мотало во все стороны, взвизгивала деталями и рушилась в пропасть. — Тебя трясет. — Тебя тоже, — хрипло выдавил Юра. — Потому что я испугался, — сказал Отабек. — Врешь. Врешь, блядь. Ты мне все это время врал. — Юра? Пальцы руки, которая лежала у Отабека на плече, свело так, что ногти цапнули чужую кожу вместе с тканью футболки. Отабек зашипел и отстранился, удерживая Юру. Юра облизнул губы, хотя это едва ли помогло. — Ты первый это все начал. Этот флешмоб с женитьбой. Даже не объяснил ничего. Ни... ничего вообще. Я... я не знал нихуя! Я думал, ты влюбился, что ты решил семью строить, идти дальше... Отабек будто окаменел весь. Его голова сзади подсвечивалась красноватым из-за логотипа в телевизоре, который так и скакал туда-сюда по темному прямоугольнику, и казалось, что его длинные на макушке волосы стали, как киноварь. — Прости, что я этого тебе не объяснил, — медленно произнес он, продолжая держать Юру за плечи. — Но мы с тобой ведь никогда не обсуждали наших жен. Личную жизнь. И... — И? Это меняет как-то то, что ты жил в браке по расчету, а все это время... — выкрикнул Юра и осекся. — Все это время... — повторил он тише. — Что — все это время? — переспросил Отабек и отпустил его. Плечам стало холодно. Юра понимал, что его несет. Ведет. Что им сейчас можно вколачивать сваи, настолько все сжало и заволокло каленым железом. Внутри горит и печет, внутри все давится и выворачивается, а снаружи вот этот вот кошмар, в котором от него настоящего и нет ничего. — Ты любишь меня? — выдохнул Юра, и воздух вышел из легких, оцарапав этими словами все нутро. Отабек отшатнулся. Шарахнулся назад, как будто он его по лицу кулаком ударил. — Что ты... — Ты ведь всегда был таким прямолинейным. Говорил то, что думаешь. Но только не мне, да? Никогда — мне! — Успокойся, Юр, — холодно сказал Отабек. — Ответь мне уже, наконец! — Юр... — Ответь, блядь! — прокричал Юра и закашлялся, потому что горло судорогой сжало так, что оно будто слиплось. — Ты что делаешь? — спросил Отабек, и в его тоне послышался лед. — Зачем? Чего ты добиваешься? — Правды, — отозвался Юра, трясущейся рукой вытирая уголок рта, который вдруг начало саднить. Губа треснула. Почувствовался привкус металла. — Не нужна здесь правда. — Отабек совсем отклонился назад, сел на пятки, задевая коленом матрас, на котором был Юра. — Я тебе что, железный? Ты думаешь, для меня это все легко и просто? Юра замотал головой, опустив лицо вниз. Волосы качнулись в такт, хлестнули по щекам. — Просто ради правды такие вещи не спрашивают. Успокойся. — Отабек замолчал и, когда Юра не ответил, добавил уже тише и совершенно иным тоном: — Юр, успокойся. Все хорошо. Горло будто пополам переломило. Словно оно все-таки не выдержало и просто сплющилось под тяжестью неизвестно чего. Давило со всех сторон: сверху, снизу, от стен и изнутри. Юра закрыл лицо руками, сухо всхлипнул — слез не было вообще. Они просто не шли, их будто запечатало, ими давилось все, но в глазах — ни капли. Вот как плачут взрослые? — Юр, — выдохнул Отабек. Под тяжестью его тела прогнулся матрас. Плечи обвило теплом. — Господи, ты что? Прости. Прости меня, я не хотел так говорить. Юра... Юра-Юра, да. — У тебя были свои шестнадцать лет. А у меня — свои, — с дрожью произнес Юра. — О чем ты? — спросил Отабек, и от его дыхания шевельнулись волосы у лица. — Я тебя тоже. Слова, если и вообще прозвучали, провалились куда-то. Юра даже движения собственных губ не почувствовал. Руки Отабека, которыми тот снова его обнимал, дрогнули так, словно они оба падали и падали, а тут, наконец, свалились прямо на голый многометровый слой бетона. Качнуло, тряхануло вместе с полом и тем, что под ним, если там вообще что-то было — Юра не знал. Юра не помнил, когда он последний раз плакал. Трогательные моменты в мультиках и слезы гордости или любви к дочери — не в счет. Наверное, это было на похоронах Якова. Но тогда такой ливень был, что уже не поймешь, то ли ты плачешь, то ли мир. И сейчас было бы непонятно, если бы Отабек не отстранился и не стер трясущимися пальцами влагу с его лица, несмотря на попытки Юры отвернуться. Перед глазами стояла бесконечная пелена воды и ночного мрака. Отабек молчал. Юра держался за его запястья, как за единственное, что не шаталось из стороны в сторону. По крайней мере так хотя бы казалось. Чужие ладони как сползли с лица, так и остались лежать по бокам шеи. Ни звуков, кроме сердцебиения в ушах, ни света, кроме полуразмытого красного, как от костра, со стороны телевизора. Юра подался вперед. Руки Отабека сползли с его шеи. Один раз. Один, всего один. Пожалуйста. Каково это вообще — целовать того, кого... Поцелуй пришелся куда-то в уголок губ Отабека, и тот тут же отпрянул, будто Юра раскаленное железо к его лицу приложил. — Нет! Юра открыл глаза от этого крика, полного какого-то животного ужаса. Открыл и ни хрена не увидел опять. — Не надо, — в два раза тише произнес Отабек. — Пожалуйста. Не надо, Юр. — Почему? — произнес Юра, несмотря на болезненный спазм в горле, который так и не ослаб нисколько. По щекам скользнуло теплое и мокрое. Видно стало лучше. Отабек сидел, опираясь руками позади себя на матрас с таким лицом, будто готов был немедленно вскочить и бежать куда-нибудь, спасаясь, как от чумы. От меня именно так и надо, горько подумал Юра. Как от чумы. Губы горели огнем. Отабек выдохнул. Так дышат люди, которые при землетрясении прячутся в дверных проемах и ждут, когда им на голову свалится бетонное перекрытие. — Юра, ты женат. Бах. — У тебя семья. Бах. — Подумай о них. Бах. — Ты же жалеть будешь. Не делай этого. Я не хотел. Только не с твоей семьей. Я не хотел. Бах. — Пожалуйста, — на грани слышимости. Контрольный в выбитую к чертям грудную клетку. Катя... Вот кто этого точно не заслуживал. Всего этого. Как будто Отабек заслуживал. Как будто такое вообще можно как-либо заслужить. Кого нужно убить? Какому богу плюнуть в рожу, чтобы тебя так перемалывало? Кому продать шестнадцать лет твоей жизни, чтобы тебя потом ими же и выебали в глотку? Отабек сполз с матраса, поднялся на ноги, успел сделать только два шага, когда Юра схватил его за запястье и дернул на себя. Дернул так, как будто, если сейчас он рядом не окажется, окончательно уволочет в преисподнюю. Окончательно погребет под обломками, перекрытиями и темными водами бездны. Гулко и протяжно засвистело в ушах, как под водой, когда ныряешь с вышки и вдруг утаскивает намного глубже, чем предполагалось. Хотел красиво уйти вниз, оттолкнуться от дна и выплыть, вдохнуть воздух, а дна... Дна нет. Отабек путался пальцами в его волосах. Тянул на себя, сжимал, то гладил беспорядочно, то прилипал ладонями к коже так, будто хотел раздавить. На губах было солоно. На губах было горько и кроваво, потому что из трещинки сбоку рта у Юры так и продолжало сочиться. На губах был вкус Отабека. И дышать не получалось, только какими-то урывками. Все было, как украденное. Даже воздух. Один раз. Каково это? Обычно в поцелуй с любимым человеком улыбаются. И это чувствует тот, кто тебя касается. Как губы растягиваются в улыбке, а ты эти губы целуешь. Юра давился слезами, которых уже не осталось. Выгибался, приподнимаясь над матрасом так, что ныло в пояснице. Чувствовал, прижимаясь, как бьется там, под горячей кожей, под грудными мышцами сердце Отабека. Слышал, как Отабек с хрипами дышит, потому что его колотило. Трясло так, будто каждое прикосновение к Юре било разрядом тока. Он жмурился, целуя, гладил лицо, тянул за пряди. Отстранялся, пытаясь приподняться над Юрой на дрожащих руках, но Юра притягивал к себе снова, практически ронял. Один раз. Каково это — целовать того, кого любишь? Обнимать вот так? Говорят, к тридцати таких чувств не испытать. И не было ни солнца, ни моря, ни суши. Ни семи дней на сотворение мира. Потому что мира тоже больше не было.