Ref:rain

"出会えた幻に さよならを 茜さす この空に 零れた弱さに 手のひらを 一輪の徒花 そんなふうに 願い叶え 痛みを知る" [1] [1] "Я прощаюсь с призраками, что я встречал В этих алеющих небесах, Отпуская свою слабость на свободу, я протягиваю ладонь, Будто держу на ней единственный нераспустившийся бутон. Когда мои мечты становятся явью, я познаю боль". В Санкт-Петербурге бывают зимние дни, когда нет понятий "светает" или "темнеет". Просто сумрак, царящий на улице, становится то более сизым, то совсем насыщенным, напоенным влагой и густой, холодной дымкой. Близилось к четырем часам, когда Юра стоял в комнате Тимура и, не моргая, смотрел в окно — на холодный, совершенно безразличный город, который кутался в наступающий вечер, как в саван. Он не должен был быть здесь. То, что происходило за его спиной, нисколько его не касалось, но Тимур настоял на том, чтобы Юра остался, и Юра послушался. Просто потому что не было уже сил на объяснения, слова или размышления. В любой, даже самой непростой и запутанной ситуации наступает момент, когда ты просто больше не можешь остро чувствовать. Все притупляется, прогорает, как угли ночного костра, оставляя лишь жгущийся пепел. И этот пепел оседал и оседал внутри — такой же серый, как Питер за окном. Мы с тобой так похожи, подумал вдруг Юра, разглядывая почти черные деревья, на которых из-за вчерашнего дождя снег превратился в намертво примерзшие к голым веткам льдины. Ты — со своими вечными ливнями и ветрами, злой, нервами навыворот, преступно эгоистичный порой до безразличия ко всем, и я — умеющий только поступать на эмоциях, на моментном решении, что так будет лучше. И к чему это все приводит? Мой город. Мой. Такая же сволочь, лишенная способности согревать других и делать им лучше, как и я сам. — Юра, — приглушенно раздалось сзади, и Юра не сразу понял, задумавшись, кто и зачем его звал. Он обернулся. Тимур сидел на краю кровати, закутанный в руки Отабека, и протягивал к нему ладонь. Разговора их Юра практически не слышал, помнил лишь, что будто отключился на моменте, когда Отабек сказал сыну "прости". Как защитная реакция, та самая, которая, наверное, и не дает нам окончательно сойти с ума, а сердцу — просто разорваться от боли. Юра никогда не был толстокожим. Просто не умел, хотя не раз мечтал о том, чтобы ему было на все плевать. Не получалось. А теперь все, что он смог сделать — это будто раствориться в Петербурге, безразличном и немом, лишь бы только больше не ломало и не выкручивало. Отабек сказал тогда на кухне "не могу". И Юра в ужасе понял, что и он — "не могу". И это хуже всего. Когда вы оба — вот так, на руинах собственного мира, который держится теперь на чем-то последнем, что осталось. И что это — то последнее, что не давало окончательно сорваться, Юра не знал. Отабек приподнял голову с волос сына и посмотрел на него. Юра сглотнул, подошел к ним, взял ладонь Тимура в свою. Тим потянул, заставляя сесть, завозился в руках отца и, чуть отстранившись от него, прижался к Юре. — Спасибо, что папе стало лучше, — пробубнил ребенок ему в ключицу. Юра зажмурился, заставил двигаться собственные руки, чтобы обнять его в ответ. Вселенная, это, мать твою, запрещенный прием. Палачи и инквизиторы, с наслаждением практиковавшие испанские сапожки, четвертование и дыбу, и рядом с тобой не стояли по способности ломать кости в пыль. Пальцы, лежавшие на спине Тимура, касались груди Отабека, который тоже так до конца и не отпустил сына. Знал бы ты, что мы наделали, думал Юра, прижимаясь щекой к макушке Тима. Что твой папа никогда больше не сможет быть с тобой каждый вечер, потому что вы втроем больше не семья. Что ему из-за меня не стало лучше, и как же хорошо, что ты не видел, как его ломало всего полчаса назад — от боли и безысходности. Что меня нельзя вот так любить, как ты это делаешь. Благодарить. Потому что это все из-за меня. Из-за того, что я оказался не способен не разрывать эту гребаную безымянную могилу, в которой мы живьем когда-то похоронили мысли друг о друге. — Ты пойдешь с нами в цирк? — негромко спросил Тимур, перебирая в пальцах Юрину футболку на боку. Юра тихо прочистил горло. Спросил: — А вы пойдете? — Угу. Он посмотрел на Отабека. Тот выдохнул и слабо улыбнулся одними губами. Да, я понимаю, решил про себя Юра. Ты всегда выбираешь то, что лучше для других. Потому что сын не виноват в том, что мы в тридцать с гаком осознали, что у нас есть души, которые когда-то давно, так давно, что и не вспомнить, хотели быть счастливыми. Правда у счастья тогда было несколько иное определение, чем сейчас. Цирк… Катя — как боженька, черт возьми. В яблочко. — Пойдем. Конечно, пойдем, — сказал Юра. Потому что, когда у тебя появляются дети, ты себе больше не принадлежишь. Отабек отпустил Тимура, погладил его по спине, задевая Юрины руки. Юра снова прикрыл глаза, пытаясь раствориться в моменте, когда ничего не нужно было решать или делать. Вот так сидеть и просто обнимать ребенка, который тебе уже давно — как свой собственный. Отражение, практически копия самого главного, что было в твоей жизни. Самого главного, что ты потерял и больше никогда не обретешь. Тимур вдруг поднял голову и высвободился из его объятий. — Юра! Я же нашел! Сейчас! — с этими словами он вскочил с кровати и подбежал к низенькой тумбочке, которая стояла у изголовья, открыл верхний ящик и с тихим шорохом тонкого металла по деревянному дну извлек из него что-то. Юра подавился воздухом. Услышал, как рядом громко выдохнул Отабек. В руке Тимура качалась на цепочке серебряная ласточка, которая даже в приглушенном полумраке питерских зимних сумерек находила откуда-то свет, чтобы поблескивать, как кусочек льда. — В рюкзаке была! — продолжил Тимур. — Мы в него складывали пакеты. Наверное, зацепилась, и вот… Юра улыбнулся. Совершенно неосознанно и не через силу, как делал до этого. Просто уголки губ сами поползли вверх от одной лишь мысли, что так же, черт побери, не бывает. Или людям с фамилией Алтын на роду написано спасать его семью? И его самого. Он повернул голову к Отабеку. Тот сидел, сложив руки на коленях и сжав пальцы в замок. И улыбался тоже, глядя на острокрылую птичку из холодного металла, которую когда-то, много лет назад хранил у себя, чтобы в один прекрасный момент так же достать, держа на вытянутой руке, и вернуть Юре. Я теряю — ты находишь. Когда мир трещит по швам, все равно остается что-то, за что можно уцепиться. Пусть это лишь воспоминания. Прошлое. То, что живет теперь только в твоей памяти, вопреки всему яркое и живое. Юра вытянул вперед обе руки, пошевелил пальцами, подзывая Тимура, и, когда тот приблизился, думая просто отдать кулон, привлек его к себе и снова обнял. — Спасибо. — Саша мне рассказывала. Этот кулон когда-то был у папы, да? — спросил Тимур, не пытаясь отстраниться. — Да, — кивнул Юра. — Папа его тогда нашел так же, как и ты. И вернул мне. — Значит, он твой? — Возможно, — хмыкнул Юра, не открывая глаз. — Мне иногда кажется, что он наш. Один на всех. — Здорово! Как в какой-нибудь легенде, — завороженно протянул Тимур. — Какая-то волшебная вещь, которая всегда помогает героям. Как нить Ариадны! Юра тихо рассмеялся, сжал руки еще крепче. Тимур подождал мгновение, потом мягко высвободился и, ловко расстегнув цепочку, скользнул Юре руками под волосы. Щелкнул крошечный серебряный замочек, с которым Юра сам вечно возился по сто лет, не в силах попасть колечком в прорезь, а сын Отабека сделал это играючи, не глядя. — Так точно не потеряется, — уверенно произнес Тим. — Отдашь Саше? Подняв руку, Юра погладил ласточку, которая легла поверх футболки и тонко, едва заметно холодила кожу шеи цепочкой. Улыбнулся еще шире. — Конечно. — А скажешь, что это я нашел? — наклонив голову набок, спросил Тимур. — Да. Это будет первое, что я скажу. Может, хочешь сам отдать? Алтын-младший уверенно и твердо покачал головой. — Нет. Это слишком нескоро. Нужно быстрее. Она очень расстроилась. Губы болели от улыбки. И внутри что-то болело так же. Это пограничное ощущение, когда улыбаешься оттого, что, пусть у тебя больше чего-то нет, но спасибо всему за то, что это было. Как бы ни случилось, что бы ни произошло дальше. Спасибо за то, что это было. — Ты очень похож на папу, ты это знаешь, да? — спросил Юра, взяв ладонь Тимура в свою. Тим кивнул. И расплылся в улыбке, словно услышал лучший в своей жизни комплимент. — Я провожу Юру, ему пора домой, — сказал до этого молчавший Отабек. — И будем ужинать. Хорошо, Тим? — Да, пап. Поставить пока чайник? — Давай. И посмотрим какой-нибудь фильм, да? Ты выбираешь. — Круто! — воскликнул Тимур и, убрав руку из пальцев Юры, побежал на кухню. Юра выдохнул, низко опустил голову. В мыслях все смешалось, день казался бесконечным, как и вопросы, которые душили и сминали все внутри, как бумагу. Юра чувствовал и слышал движение рядом, но сил не было даже на то, чтобы просто посмотреть. Волос коснулось дыхание, щеку обожгло теплом прикосновения ладони. — Прости меня, — едва шевельнув губами, произнес Юра. В комнате уже было настолько темно, что — что с открытыми глазами, что с закрытыми — все одно. Отабек погладил его по лицу, провел большим пальцем по скуле, сидя перед кроватью на корточках. — Тебе не за что извиняться, — так же тихо сказал он. Лба коснулись губы, в голове разлился белый шум. Юра крепко зажмурил веки, пока под ними не расцвела киноварь. Хотелось поставить все на паузу и застыть в этом моменте навечно. И просто обнять. Обнять и не отпускать, держать в руках, пока они не ослабеют — и даже после. Но цена этого была непомерно высока. Он поднял руку и обвил пальцами чужое теплое запястье. Отабек длинно вдохнул через нос, все так же прижимая губы к его лбу. И Юра не мог избавиться от ощущения, что это была не попытка успокоить. Это было прощание. — Мой сын и ты — лучшее, что со мной случалось, — прошептал Отабек, убирая пальцами прядку волос Юре за ухо. — И это уже никогда не изменится. Юра крепко сжал губы, боясь, что снова сдадут нервы. Но этого не случилось. И слезы, и крики будто выжгло. И остался только пепел — серый, как Санкт-Петербург за окном. Его город. Такой же, как он сам. * * * На улице было холодно и промозгло, влажно, несмотря даже на легкий мороз. Дул ветер, который цеплял волосы и бросал их в лицо, обжигая кожу, как плетью. Юра шел уже второй круг по собственному двору, не особо понимая, зачем он это делает, ведь его давно ждали дома. Катя не звонила, только ответила на сообщение, которое он отправил ей со станции. "Скоро буду". "Ждем". "Ждем". Дом, в котором его ждали. Дом, который он сам создал для своей семьи. Эту квартиру он купил, когда Катя была на пятом месяце беременности. Она сильно переживала из-за того, что ремонт не будет закончен к моменту, когда на свет появится ребенок, но Юра все равно большую его часть делал сам. Не потому что не хотел быстрее. И не потому что не хотел доверить эту работу кому-то. Просто было желание сделать что-то свое. По-особенному свое: к рождению дочери, к началу жизни, о которой он тогда ничего не знал, а все представления были лишь догадками. Можно сколько угодно думать о том, что будет после, но ответ на этот вопрос ты получишь лишь только тогда, когда оно станет настоящим. В его жене было все, чтобы быть с ним рядом. И нет, это не Юра был таким особенным, а она. Не каждый выдержит перепады его настроения, эту творческую энергию, как у многих, кто служит красоте и искусству, это вечное желание доказать всем и себе, что он может, что он достоин. А Кате даже не приходилось с этим как-то бороться — она это принимала. Как люди могут вот так ходить налево? — думал Юра, сжимая пальцы в карманах куртки до онемения, так, чтобы обручальное кольцо едва не переламывало безымянный у основания, чтобы ощущать эту боль, чтобы осознавать, что нет, не все равно, не наплевать на то, что произошло. Разве можно просто спокойно брать и врать в лицо человеку, с которым ты живешь столько лет, растишь детей? Вот так ходить на тайные свидания, снимать номера в отелях или посуточные квартиры, чтобы заниматься сексом, просто трахаться, а потом идти и ложиться в постель к жене или мужу. А я чем лучше? Чем я отличаюсь от них, если губы до сих пор помнят прикосновения к ним чужих? Если тело все еще хранит тепло рук, а низ живота предательски сводит, когда в голове вспыхивают воспоминания? О рваном, сбитом дыхании, поцелуях, собиравших дорожки слез с лица, собственных всхлипах и стонах, когда казалось, что тело просто разлетится на куски. О той любви, которой не было места в жизни. В этой взрослой и правильной жизни. Мир не терпит таких полутонов. Измена есть измена, как бы ни было жаль, что она произошла. А жаль ли? Жаль ли узнать — впервые в жизни в тридцать один, — на что это похоже, когда голову вот так ведет от одного запаха другого человека, взгляда? Как он смотрит, как жмурится и задыхается, когда целует, как тебя самого ведет и колотит от каждого прикосновения, которых много-много, но тебе, как голодной твари, как животному, впервые увидевшему свет луны, всегда будет мало? Если бы он один был вынужден платить за это до конца своих дней, он бы, не раздумывая, выбрал эту боль, чтобы просто сохранить в себе даже воспоминания о том, что это такое — любить не только в своих мыслях и снах, где-то глубоко в себе, а вот так — касаясь, целуя, обнимая и чувствуя внутри, в своих руках, своей кожей. Но жизни было мало этой цены. И она просила поставить на кон то, что Юра ценил и любил куда больше, чем свою проданную душу. Дочь. Та, кого будешь защищать до последней капли крови, до смерти и даже после нее. Не просто плоть от плоти, а часть души, лучшее, что в нем было, лучшее, что он мог дать этому миру. Юра почему-то не боялся думать прямо. Что он ей скажет? Как объяснить ребенку, что жизнь не такая простая и понятная, как кажется? Что в ней бывает и вот так — когда тебя роняет на лопатки и придавливает бетонной плитой, а вселенная прыгает на ней сверху, размахивая руками и радуясь, что ты, наконец, хрипишь и давишься собственной кровью. Ты-ты, тот, кто всегда плевал ей в лицо, говоря, что знаешь, как. А что ты теперь знаешь? Был ли вообще какой-то адекватный и приемлемый способ отцу сказать восьмилетней дочери о том, что он любит не маму, а другого дядю? Юра помотал головой так, что перед глазами заплясали пятна. Волосы на загривке встали дыбом, и тут же проморозило до костей, когда налетел очередной порыв ветра из темноты. Фонари горели лишь у парадных, вокруг детских площадок и дорожек же была густая зимняя чернота. Петербург был, как большая нахохленная ночная птица, которая безучастно наблюдала за всем из мрака. Он не помогал и не подсказывал, как делал это обычно. Город был глух и нем, бил ветром и выстуженным, влажным воздухом, колол, как ледяной осколок из сказки, в самое сердце. В сердце, где этих осколков после прошлой ночи было, как в уничтоженном взрывной волной здании. — Что мне делать? — вслух спросил Юра, едва разлепив сухие и болящие губы. — Что мне, блядь, теперь делать? И город отворачивался, бросив на него полный презрения взгляд. И не было ответов. И не было правильного и неправильного. Плохого и хорошего. Черного и белого. Лишь пепел от углей, которые прогорели и истлели, прожигая до костей. * * * Говорят, что, спустя время, любовь проходит, оставляя в зрелых отношениях уважение, признательность друг другу и благодарность за возможность каждому быть самим собой. Они с Катей миновали первый этап, сразу перейдя во второй. И Юру это всегда устраивало, ведь он тогда не видел этих граней, не отделял одно от другого. Катя спала на диване в гостиной на боку, утопив пол-лица в маленькой подушке с вышитыми на ней красными маками. Она даже во сне держала себя за плечи, будто замерзла, хотя в квартире было очень тепло. Или это Юре так показалось, когда он вернулся с выстуженной улицы домой. Он постоял над ней, глядя то на почему-то очень уставшее лицо, то на устилавшие светлый подлокотник крупными локонами распущенные черные волосы. Потом тихо, чтобы не разбудить, забрал у Марси из кресла, в котором та пригрелась, плед и накрыл им Катю. Провел, едва касаясь, пальцами по плечу. Как же это было ужасно и глупо — прятаться от собственных чувств в любви человека, который был виноват лишь в том, что оказался рядом, что принял, не прогнал, послав с этой изломанной душой ко всем чертям. Юра вдруг с леденящим нутро чувством осознал, что он ни разу и никому не говорил "я люблю тебя". Только деду когда-то и дочери, только родным по крови, и то непозволительно редко. Что дедушке, что Саше это нужно было говорить каждый день, всегда, когда появлялась возможность вообще открыть рот. Собственная жена же слышала лишь "я тоже", ничего кроме. И то уже давно — нет, потому что сама перестала произносить эти слова, а Юра — отвечать на них. И, чтобы понять это, осознать, нужно было вот это? Почувствовать потребность, это выкручивающее суставы нечто, когда не можешь молчать, желание сказать это кому-то другому? Я не знаю, за что я тебе такой, подумал Юра, глядя на Катю. Не знаю. Зачем жизнь так поступила с тобой, когда ты согласилась связать свою судьбу со мной? Зачем я так поступил? А иначе у меня не было бы дочери, осознал он с ужасом. Она бы просто не появилась, и я никогда бы не узнал… — Папа? — Саша стояла в дверном проеме собственной комнаты, прижавшись боком к косяку и держась за него обеими руками. — Привет, — на выдохе произнес Юра, глядя на нее во все глаза. Лицо дочери вдруг скривилось, и она опустила голову, приникая виском к собственным рукам. Юру как в спину толкнули, и он бросился к ней, опустился на колени, дергая к себе, сгребая ее в объятия с тем отчаянием, с которым люди пытаются схватиться за что-то, падая с огромной высоты. Даже если прыгнули сами. — Нет-нет, только не плачь. Не плачь, пожалуйста. Все хорошо. Я здесь, я не уйду никуда, я с тобой, — говорил Юра, почти не делая пауз между словами. — Ты не злишься н-на… м-меня? — проикала Саша ему в шею. — Нет! Что ты? Нет! Я тебя так люблю, как ты могла подумать, что я… Саш. — Юра отстранился, держа дочь за руки. — Ты ничего не потеряла, слышишь? Смотри. — Он отпустил ее, нырнул руками под воротник, расстегивая цепочку и доставая за нее нагревшийся от кожи кулон. Саша охнула, хватая покачивающуюся ласточку пальцами. — Но как?.. Я думала… — По ее лицу снова потекли слезы. — Не плачь, — тихо попросил Юра, осторожно утер ее щеки тыльной стороной ладони: сначала одну, затем — другую. — Это знаешь… волшебная ласточка, — сказал он, вспоминая слова Тимура. — Как нить Ариадны. И теперь у нее есть еще одна история. — Какая? — завороженно прошептала Саша, прижав цепочку с кулоном к груди. — Ваш поход в торговый центр, вот какая, — усмехнувшись и ущипнув ее пальцами за мокрый нос, ответил Юра. — Ее нашел Тимур. Думаю, он расскажет эту историю лучше, чем я. — Тим? — распахнула глаза дочь. Юра кивнул. — Это как… как дядя Отабек когда-то? Сердце подскочило к горлу, горячее и липкое, перекрывая кислород и не давая дышать. Юра судорожно выдохнул, стараясь, чтобы улыбка не дрожала, на мгновение прикрыл глаза, потом снова посмотрел на Сашу. — Да, родная. Как дядя Отабек. — Спасибо, — сказала она восторженным шепотом. — Я тебя люблю. — Саша обняла Юру за шею, прислонив цепочку, зажатую в руке, к нему так, что та прохладно защекотала кожу. — И дядю Отабека тоже люблю. Скажешь ему? Юра хватанул ртом воздух и закусил нижнюю губу, задерживая дыхание. Внутри все дрожало — догорало в горячем, стихийном пожаре то, что, как Юра думал, уже гореть никогда не сможет. — Скажу. Скажу, родная. Что теперь будет? Нить Ариадны. Мягкий золотой свет, указывающий путь в темноте. Юра который раз его терял и обретал вновь — все из тех же рук. Даже шестнадцать лет спустя.