Ref:rain

"Should've known better than to cheat a friend And waste the chance that I've been given, So I'm never gonna dance again The way I danced with you" Цирк Юра не любил. Когда-то давно, в детстве — может быть: когда мать еще жила в России и изредка удавалось выбраться на представление с ней и дедушкой, и тогда Юра чувствовал себя важным и нужным. Сейчас вспоминать об этом было одновременно и смешно, и грустно (собственно, таким и был цирк сам по себе). Предполагается, что все дети любят приходить в это место, где пахнет попкорном, сценическим дымом и сладкой ватой. Стоит вырасти — и цирк уже не видится таким забавным и красивым. Хотя в этот раз им действительно повезло с программой, по крайней мере так казалось по афише и обещанным номерам. — Слышала, что многие боятся клоунов! — говорила Мила, оттирая с рук влажной салфеткой липкие следы от мороженого, которое она купила для Дани и которое успело растаять, пока тот самозабвенно поедал соленый попкорн из коробки Тимура. — А я вот не могу! Мне их жалко, представь? — Охотно верю, — отозвался Юра, разглядывая в ожидании начала арену всего через два ряда от них. Высокий борт, укрытый красным сукном, золотистая строчка по ткани, люди с детьми, даже с совсем маленькими. И смех слышался то с одной, то с другой стороны — отовсюду. — Может, это потому, что они такие же рыжие, как ты? — Он с ухмылкой повернулся и Миле. — Ах вот как, Плисецкий? Жаль, что тебя в детстве не водили на дрессировку к Куклачеву, тигр ты наш! — Куклачев дрессировал кошек, — хохотнул Юра. Потом заметил, что дочь с другого бока отвлеклась от огромного облака сладкой ваты, за которым ни арену не видела, ни Юру, и прислушалась, а потому решил с Бабичевой дальше не спорить. — Большая разница, — махнула рукой та. — Мне всегда животных было жалко. Как-то наткнулся на видео, как их на самом деле дрессируют и содержат в цирках, с тех пор никогда не брал билеты на такие представления. Лучше воздушные гимнасты, — сказал Отабек, который сидел рядом с Милой, держа Даню на руках. Тот продолжал поедать попкорн Тимура, от которого сам же и отказался, когда взрослыми набирались всяческие вкусняшки. — Ой, это да, — протянула Мила. — Помню что-то такое, скандал был лет десять назад в Москве на эту тему. Даже до митингов доходило... Милый, ну что ты делаешь? Ешь либо попкорн, либо мороженое! — воскликнула она, заметив, как сын щедро намазал мороженое, которое держал, а не ел, себе на щеку. — Потому что из упаковки соседа — вкуснее! — с улыбкой сказал Отабек. — Щас поправим. — Он обнял Даню за талию, крепко придерживая одной рукой, чуть отстранил от себя, чтобы залезть в нагрудный карман рубашки, откуда достал салфетки. — Давай, посмотри на меня. — Пальцем осторожно за подбородок развернул лицо Дани к себе. Вот так, подумал Юра, наблюдая за ними с улыбкой, чуть наклонившись, чтобы видеть за пышными волосами Бабичевой. У родителей всегда все с собой. Когда Саша была маленькая, он был в ужасе от обилия всяких приспособлений для кормления, сна, лежания, сидения: бутылочка такая, сякая, соска для прогулки, соска для дома, соска, которую "не надо давать в рот, Юра, она с ней играет!", погремушки, пупсы, салфетки, пеленки. У Отабека было так же, но, так как Тимур был чуть постарше Александры, спасался Юра именно звонками ему с одним единственным вопросом: как выжить во всей этой вакханалии? "Никак", — угрюмо отвечал Отабек. — "Спи, если можешь. Везде". И даже тогда... эти звонки помогали? Не в советах даже было дело — в самих звонках. Как же хорошо, что Отабек улыбается. Что они оба, слетев на обочину на полной скорости, как будто дорога, до этого бывшая прямой и понятной, вдруг превратилась в скользкую наледь, сохранили способность искренне чему-то радоваться. Пусть это даже поход в цирк с детьми. Потому что дети отвлекают от грустных мыслей, отвлекают от того, что всего два дня назад они готовы были оба сидеть на полу и просто выть в голос. Боль никуда не делась. Просто с ней, как оказалось, можно жить дальше. Как жить — второй вопрос, который Юра снова гнал от себя, запихивая в самые дальние закоулки подсознания. В груди по-прежнему это осталось — что-то тугое, наполненное, давящее так, что нет-нет, а приходится вдыхать во весь объем легких, чтобы это вот так не выходило из берегов, не переливалось через край. Но... Вот как Отабек все это время жил. Вот оно — его "получил возможность чувствовать, что хочу". Пусть даже не рядом, пусть нельзя ни коснуться так, как хочется, ни сказать все, что рвется изнутри, но хотя бы знать за собой, что — да, оно есть, здесь, под солнечным сплетением, под сердцем, где так теперь полно, до дрожи в руках нежно, бесконечно, будто пробили насквозь, в черноту, но там, кто бы что ни говорил, все равно есть звезды. Их и видно-то лишь во мраке. И эти звезды были теплыми, пусть и кололись, как тысячи острых игл. Лучше так, чем совсем этого не знать. — У нас сегодня вроде мало живности в программе, — услышал Юра голос Кати. Похоже, пока он задумался, разговор продолжался. — Специально такое взяла, потому что тоже не могу смотреть на этих бедняжек. Мила рассмеялась. — Собрались мы в цирк, нечего сказать! — Дети хотели, — дернула плечами Катя, согнувшись и почти улегшись грудью на колени, чтобы видеть соседей по ряду. Юра прижался лопатками к спинке кресла, чтобы не мешать им разговаривать. — Мы хотели на акробатов, — сказала Саша и оторвала от похудевшей со всех сторон сладкой ваты пушистую верхушку. — Зверей круче смотреть в зоопарке. — Там мне их тоже жалко, — угрюмо протянула Мила. — Команда, которой "жалко", — со смешком ответила Катя. — Реально, взрослые и цирк — несовместимые понятия. — Смотря какой цирк, дорогая! — многозначительно подняла вверх указательный палец Бабичева. — В жизни его предостаточно! Именно поэтому я была очень удивлена, когда вы нас позвали. — Твой сын зато в восторге, — сказал Отабек. Юра повернулся и посмотрел на него. Даня лег головой ему на грудь и закрыл глаза, прижав запачканные ладошки, которые, похоже, Отабек просто не успел ему вытереть, к черной рубашке. На лице Милы сменилась целая гамма эмоций, потом ее губы дрогнули, и она прикрыла рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. — Господи, я не знаю, что делать с этим ребенком, — пробубнила она в свою ладонь. — Как папа. Если есть возможность поспать — лучше поспать. Блин, Отабек, прости... С меня новая рубашка. — Ой, прекрати, выдумала еще. — Отабек поморщился и снова улыбнулся, склонив голову и глядя вниз на Даню. — Разбудим? Сейчас начало уже. — Пусть спит, — подал голос Тимур по правую руку от отца. — Иначе у нас кончится попкорн до антракта. — Я с тобой поделюсь! — с этими словами Саша перегнулась через Юру, чтобы Тим лучше ее слышал. — Ты сейчас поделишься с полом, — вздохнул Юра, придерживая и ее, и попкорн. — Да нет, я его не очень люблю, — улыбнулся Алтын-младший. — А зачем попросил тогда? И всегда просишь? — удивленно поднял брови Отабек, поворачиваясь к сыну. — Потому что ты любишь, — словно очевидное, произнес Тимур. Мила отняла руку от лица и умиленно вздохнула. — Боже, какая прелесть, — протянула она тихо. — Золото какое. Юра прикрыл глаза. Если и можно было настолько продемонстрировать сходство сына и отца в этой семье, то это только что случилось. — О, начинается, — прошептала Саша одновременно с тем, как погас свет и арену залили, выхватывая из темноты, широкие ярко-синие лучи. В центр вышла тонкая, как ивовый прут, девушка, затянутая в переливающийся белыми снежными искрами костюм. Юра ожидал чего угодно: что она сейчас начнет крутить обручи, которые у нее неизвестно откуда появятся, так как на арене ничего не лежало, что выскочит клоун из темноты между партерными рядами, нарушив такую красивую и застывшую тишину, что угодно, кроме... Артистка улыбнулась и запела. Звучно, громко — так, что ее голос подлетал под самый высокий потолок. Зрители, продолжавшие шуршать и переговариваться даже после выключения верхнего света, теперь замолчали, притихли. — Ого, — прошептала Катя. — Когда я смотрела афишу, я не думала, что "музыкальная программа" — это цирковой мюзикл. Едва закончилась песня и все готовы были вознаградить исполнительницу аплодисментами, сверху из-под купола буквально обрушились толстые ремни, за которые та незамедлительно ухватилась, обмотав их вокруг запястий, и взмыла вверх, словно ее утянул туда кукловод, как марионетку. — Кру-у-уто, — на выдохе протянула рядом Саша, и Юра был с ней совершенно согласен. К девушке через какое-то время присоединился мужчина, без страха и сомнений прыгавший с крошечного выступа на высоте в несколько совершенно жутких метров, держась за перекладину, которую, на первый взгляд, можно было переломить об колено, как сухую ветку в лесу — для костра. И все это время на арене кто-то пел и танцевал. И глаза метались от того, что происходило наверху, под самым куполом, где люди доказывали, что умеют летать, к тем, кто на удивление великолепно чувствовал и слышал музыку. Интересно, думал Юра, какой уровень доверия должен быть у партнеров, чтобы на такой высоте отпустить эту трапецию, разжать пальцы, чтобы схватить руки другого человека, который удержит, не даст полететь вниз, на это красное, залитое светом софитов сукно? Это как в парном фигурном катании, которое, несомненно, было красивым и завораживающим, но не отвечало тем самым на вопрос "как?". Как можно довериться кому-то настолько? А я бы доверился? — думал он, с замиранием сердца глядя на то, как в какую-то долю секунды мужчина ловит девушку отточенным движением за руку, и они так сжимают пальцы на предплечьях друг друга, что — не разорвешь, не выпутаешь, потому что иначе — трагедия. Есть ли в его жизни человек, который поймает и не отпустит? Готов ли он сам поймать, даже если это будет сложно? Принять правильное решение ровно в тот момент, когда это нужно, чтобы избежать чего-то ужасного? Юра покосился на дочь, не поворачивая головы, чтобы не отвлекать ее. Саша сидела, вцепившись в подол платья, и, не моргая, смотрела вверх. Не на музыкантов и певцов — вверх, на гимнастов. Ее бы он поймал, даже если самому пришлось бы размозжить голову и переломаться как угодно. Только ее? То нежное и одновременно черное в груди, где мрак и звезды неотделимы друг от друга, где тянет и болит, но не откажешься ни за что уже от этой боли, дернулось, как дрожит большое зеркало, стоит его неосторожно задеть. Нет. Не только ее. * * * — Подержи, пожалуйста, — с этими словами Мила водрузила на руки Юре, где уже и так была гора верхней одежды, свою тяжеленную шубу. В вестибюле было холодно от сквозняка, гулявшего по помещению, и многолюдно после окончания представления. В голове все еще играла музыка — какая-то особенно прилипчивая мелодия совершенно не желала заканчиваться вместе с самим шоу. — А говоришь, что жалеешь зверушек, — прижав подбородком меховой воротник, чтобы улучшить обзор и одновременно не уронить все, пробурчал Юра. — Это искусственный мех, Плисецкий, — фыркнула Бабичева, надевая на голову Дане шапку. — И не вози ею по полу! — Я вам что, вешалка? Рукам вдруг стало намного легче, когда шуба Милы куда-то исчезла. Юра повернул голову, встречаясь взглядами с Отабеком. Тот повесил новоприобретенный груз себе на плечо. — Ты как какой-нибудь пещерный человек со шкурой убитого зверя, — хохотнула Мила, подняв глаза на Алтына. — Это же искусственный мех? — прищурился Отабек. Телефон в кармане завибрировал, и Юра закрутился на месте, пытаясь понять, как взять трубку и при этом не выронить куртки: свою и детей — и пальто Кати, которая удалилась куда-то "на две минутки". Решения не нашлось, так что ответить на звонок прежде, чем он оборвался, он не успел. Катя вернулась, разговаривая по телефону. Забрала у Юры пуховик Саши, потом — свое пальто, держа смартфон плечом. — Да, Вить. Ну конечно! М, ты прав, действительно. — Она подняла глаза на Юру, и тот вопросительно изогнул бровь. — Давай-давай, я тогда заберу машину. Вас подбросить? — Катя повернулась к Отабеку, который уже отдал Миле шубу и одевался сам. — Да мы доедем, — медленно произнес Алтын. Катя нахмурилась и покачала головой. — Ладно, спасибо, — увидев выражение ее лица, изменил решение Отабек. — Ты через сколько... А, вон как? Нет, никаких планов, отдыхайте. Хорошо. Давай, пока. — Катя опустила плечо, роняя телефон себе в руку. Перехватила пальто. — Юр, тебя Витя ждет на Литейном. Забыла название заведения, позвонишь ему сам. Юра оторопел. — Чего-чего? — спросил он. — А зачем он меня ждет, тем более в заведении? — Тебе процитировать? — Катя поправила шапку Саши и потуже завязала шарф, который та долго закручивала вокруг шеи, как удава. Дочь в результате отошла подальше — рассматривать всякие экспонаты за стеклом, выставленные в вестибюле для красоты, — чтобы избежать еще вмешательств в ее взгляды на стиль. — Ну давай. — Юра накинул куртку и убрал со лба мешающую челку. — Катерина, ты не будешь против, если я украду твоего очаровательного супруга на один затяжной вечерок, потому что он эти дни... — Катя прервалась и посмотрела, далеко ли от нее находятся дети, и, убедившись, что да, договорила: — ...похож на пиздец? Конец цитаты. Но были еще, дальше продолжать? Отабек, слышавший разговор, посмотрел на Юру. Юре же показалось, что сейчас самое время выйти клоуну и сказать, что представление не закончилось и "как круто мы вас разыграли, оставляйте отзывы на нашем сайте!". — А чего он сам мне не позвонил? — не нашел лучше вопроса Юра. Катя вздохнула и пожала плечами. — Сказал, что пытался, но ты глухая задница, которая не слышит телефон. — Отлично. И чего он хочет? — Понятия не имею, чего конкретно, лишь предупредил, что ты можешь быть пьян, как Юри в день их знакомства. А я смотрела эти видео! Юра выдохнул и развел руками. — А если я не хочу напиваться? Лицо Кати стало серьезным. — Да не в напиваться дело, — сказала она уже тише и подошла к Юре. — Ты последние дни и правда сам на себя не похож. Отдохни немного. Виктор, хоть и говнюк порой, очень хорошо умеет слушать и отвлекать, ты же знаешь. Ну, во всяком случае, когда не говорит сам. — Вот последнее замечание весьма верно, — покачал головой Юра. — Юр... Правда, не думаю, что это плохая идея. Идите, посидите. Виктор сказал, что вам есть, о чем поговорить. А мы поедем домой. Как придешь, не забудь закрыть дверь на верхний замок. Есть, о чем поговорить. Засосало под ложечкой, и Юра попытался отогнать от себя ощущение, что, кажется (только кажется, конечно), он знает, о чем может пойти разговор. И, если честно, не дай бог. Это только мое, подумал он. И я не готов обсуждать это с кем-то еще, тем более — с Виктором, который всю жизнь считывал все, как рентген. Когда-то это было даже на руку, но не сейчас. До сих пор перед глазами стоит, как Витя смотрел в тот день... в тот день, когда... Катя подалась к нему и поцеловала в щеку. — Иди. Буду рада, если тебе станет лучше. Если ты думаешь, что я ничего не замечаю, то ты ошибаешься. Клоун, выходи. Не смешно. Но цирк остался на арене. А здесь — только акробатика под небесным куполом. Отпускай руки и лети, надеясь, что тебя поймают. А кто это сделает — порой большой сюрприз от жизни. * * * "Заведением", куда его позвал Виктор, оказался огромный бар на Литейном, в залах которого Юра долго плутал в поисках Никифорова. Тот нашелся в самом дальнем конце бильярдной за небольшим столиком, на котором стоял один низкий широкий стакан, еще сохранивший следы темно-янтарной жидкости на дне. — Виски в одну рожу? — спросил Юра, вместо приветствия, кидая на пустой третий стул свою куртку, которую снял еще на входе. — Аперитив перед встречей с тобой. — Виктор улыбнулся, как делал это всегда — будто не виделись сто лет, а тут совершенно случайно столкнулись на улице. Встал и протянул раскрытую ладонь, которую Юра пожал. — На самом деле я заказал бутылку, а это так... — с этими словами он уселся на место. — Присаживайся. — А чего без Юри? — спросил Юра, опускаясь на деревянный стул напротив. Тяжелая и совершенно вертикальная спинка охладила лопатки, когда он попробовал на нее откинуться. — Юри в компании Юичи и твоей совершенно очаровательной сотрудницы прекрасно проводит время на балете. — Сотрудницы? Оли, что ли? — округлил глаза Юра. — Еще бокальчик пустой, пожалуйста, — бросил Виктор подошедшему официанту. — И у вас было совершенно прелестное ассорти из красной рыбы. Вот его. Что ты спрашиваешь, солнышко? — обратился он уже к Юре. — Я спрашиваю, с моей ли Олей пошли в театр твой муж и его племянник? — подражая манере Вити разговаривать, произнес Юра. — Да-да. Восхитительная дама, ты знаешь. — Знаю, — кивнул Юра. — И эта восхитительная дама приглянулась вашей японской родне. — Не без этого, — улыбнулся Витя. — Ну, тебе же это знакомо, верно? Пошли запрещенные приемы. Юре до сих пор было стыдно вспоминать свои пятнадцать и то, как он сорвался в Японию за Виктором. Потому что это был бред чистой воды, очередной поступок на эмоциях, в котором, спустя годы, он не мог вообще найти здравого смысла. — Ну и смысл тогда? — спросил он. — А смысл, Юрочка, в том, чтобы жить и радоваться. Даже если нет надежды на продолжение. Для Юичи это приятный и замечательный способ отвлечься от болезни любимой бабушки, а для Ольги — чудесная компания, чтобы скрасить одиночество в Рождество. Ты знал, что она совсем недавно рассталась со своим парнем, с которым прожила три года? Юра не знал. А Витя и не требовал от него, чтобы он в этом признавался. — Ему же всего четырнадцать. — Да. Никто не спорит. Но разве в четырнадцать нельзя подарить девушке цветы и сходить с ней на балет, тем более в компании дяди? Юра вздохнул. — Да, ты прав. Значит, тебе просто стало скучно, и ты решил вытащить меня на посиделки? Ты же любишь балет. К их столу подошел официант, молча поставил на стол большую бутылку "Glenfiddich". Она вкусно стукнула дном о деревянную поверхность. Перед Юрой возник пустой стакан. — Люблю балет, — сказал Витя, тут же открывая бутылку, едва она успела постоять мгновение нетронутой. — Но тебя я люблю чуточку больше. Юра порадовался, что это не он принял на себя роль разливающего, иначе весь виски оказался бы на полу. Что-что? Наверное, в его лице что-то изменилось, потому что Витя, подняв на него глаза, рассмеялся. Протянул руку с бутылкой и ловко наполнил стакан перед Юрой. — Тебе до сих пор, будто пятнадцать. Конечно, я тебя люблю, я тебя с малолетства помню и знаю. Вот так вот просто. Кому-то эти слова давались легко, хотя это не значило вовсе, что они были сказаны лишь ради забавы или были пустыми. Любить друзей — это правильно. И так и было, ведь было, но вот так взять и сказать, как на духу... Юра поднес стакан к губам, забыв про то, что пил не один. — Юрочка, ну подожди! Я еще даже не сказал тост! — Извини-извини. — Юра опустил руку, звякнув дном стакана о стол. — Вот давай за любовь и выпьем. За жизнь и любовь! Лучшее, что только можно придумать, — налив и себе и подавшись вперед, вытянув в сторону Юры руку с бокалом, предложил Виктор. Жизнь и любовь. Life and Love, как Витя всегда говорил. Слова на "L". Звонко стукнулись бока стаканов. Виски приятно обжег горло и ухнул вниз — в живот, где все эти дни жгло и без алкоголя. — Так зачем ты меня позвал? — выдохнув, спросил Юра. — Уж явно не для того, чтобы признаться в любви. — Ну, почему нет? Всегда об этом мечтал. — Вить. Лицо Виктора вдруг стало очень серьезным, а глаза — темнее на тон, будто в них задули эту вечно веселую бешеную свечу, которая так-то никогда не гасла. С тех пор. — Знаешь, мы же с тобой на самом деле не друзья. — Никифоров поставил локти на стол, подняв руки к лицу, сложил вместе указательные пальцы и водрузил на эту узкую башенку подбородок. — Точнее, друзья, конечно, но не в классическом понимании этого слова. — Витя, как ты умудрился напиться с одного тоста? — удивленно протянул Юра. Что-то было явно не так. Виктор, конечно, любил красивые и пафосные фразы, но тут... — А ты меня дослушай. Кстати, между первой и второй... — Витя скрутил крышку с бутылки и плеснул и себе, и Юре еще виски. Кивнул, не говоря ни слова, отпил. Юра настороженно посмотрел на него, но последовал примеру. Внутри снова стало жарко. — Мы с тобой похожи. Думаю, дожив до тридцати, ты перестанешь это, наконец, отрицать. Не характерами или манерой говорить. А внутренне. Как зеркала. Я в тебя полжизни, сколько знаю, смотрюсь — проверяю, не оскотинился ли я еще? Не сошел ли с пути, который выбрал. И ты в меня — также. И не спорь. Юра не думал спорить. Просто сидел и слушал, внимательно глядя в почти синие глаза напротив. Виктор не выглядел на свои "за сорок" (боже упаси ему эту цифру вообще сказать), но в нем многое изменилось за эти годы. И то, что он говорил, не раз приходило самому Юре в голову, пусть, может, и не в такой красивой форме. — И, знаешь... — Витя отвел глаза на мгновение, опустив их в стол, но потом сразу же вновь поднял. — Мне не нравится то, какое отражение я сейчас вижу. — Решил, что все же оскотинился? — сам не понимая, шутит или нет, спросил Юра. — Да нет. Не я. Хорошее начало дружеских посиделок. — Ваше ассорти, — объявил подошедший вновь официант, опуская на стол тарелку с красиво нарезанной красной рыбой разных видов и приборы. Ах да, глушить виски вчистую — недолго они так просидят. — Вам принести еще что-нибудь? — Нет. Спасибо, — медленно ответил Виктор, не отводя от Юры взгляда. — Если что, зовите. Витя, выцарапав из сложенной тканевой салфетки вилку, зацепил ею кусок рыбы и отправил в рот. — Как насчет игры в пул? — спросил он, как ни в чем не бывало. Юра повернул голову и посмотрел на бильярдные столы. Молодая компания чуть поодаль играла в русский бильярд. Стол для "американки" был свободен. — После того, что я только что услышал, не лучше ли договорить? — Что мешает делать это во время игры? Это сближает, знаешь ли, — многозначительно произнес Виктор. — Идем. — Он встал из-за стола, подошел к Юре и стянул его со стула за запястье. — Я ни хрена не понимаю, чего ты от меня хочешь, — тихо сказал Юра, когда они подошли к покрытому зеленым сукном столу. — О, вот, уже диалог перестал быть таким напыщенным. Давай-давай, а то я уже начинаю думать, что тебя подменили в цирке. Украли цыгане, позарившись на твои золотые волосы и изумрудные глаза. — Виктор сунул руку в лузу, доставая из сетки внизу разноцветные шары и выкатывая их на стол. — Бля-а-а, Витя. — Юра с остервенением потер затылок, растрепав собранные в хвост волосы. Это уже и не злило, и не смешило. Такие разговоры с Никифоровым вообще случались довольно редко. Виктор улыбнулся, наблюдая за тем, как Юра достает бильярдные шары из луз со своей стороны стола. Потом взял кий в одну руку, синий мел — в другую. — Надеюсь, шутка про "подержи мой кий" не прозвучит, иначе я ухожу, — сказал Юра. — Она уже прозвучала, золотце. Треугольник с твоей стороны. Юра опустил глаза, нашел на нижней части стола с подставкой под ним деревянный треугольник. Достал, поймал в него шары, заботливо подкатываемые Витей с другой стороны, покачал, пока все они не легли ровно, оттащил с приятным стуком шаров по сукну и друг об друга на центр стола. Убрал треугольник на место. — Красота, — сказал Витя. — Минутку. Он отошел к их столу, обновил виски в стаканах, налив побольше, и вернулся с ними. Протянул один Юре. — Твое здоровье. Юра отпил, отставил стакан на маленький незанятый столик позади, чтобы не таскаться с ним и за ним каждый раз в дальний конец зала. — Ты разбиваешь, — сказал Витя. Юра спорить не стал. Взял кий, поставил на сукно пальцы, укладывая его сверху. Происходило что-то странное, но не хотелось даже думать — в случае с Виктором проще всего было дождаться от него каких-то слов и действий, потому что иначе эта игра в остроумие затянется на несколько часов, они когда-то это уже проходили. От удара битка шары разлетелись в стороны, рассыпавшись по зеленому сукну, как большие разноцветные бусины. Пара штук попала в лузы. — Твои — полосатые, — заключил Витя. — Продолжай. В бильярд они играли не в первый раз, пробуя сначала какие-то особенные правила, но потом плюнули и начали делать это в удовольствие, как приходило в голову. Полосатые, так полосатые, подумал Юра, обходя стол и прицеливаясь снова. В лузу, вопреки ожиданиям, попал не шар с широкой синей полосой, а желтый без рисунка — Витин. — О, спасибо, ты очень мил, — прокомментировал тот. — Да все, что угодно, лишь бы ты объяснил, что ты сказал там — за столом, — ответил Юра, выпрямляясь и роняя кий почти до пола, поддерживая кольцом пальцев и ловя на подлете к ковролину под ногами. — Знаешь, — задумчиво произнес Виктор напротив, касаясь пальцами подбородка, — мне позавчера, когда мы Отабеку Тимура привезли, показалось, что случилось что-то ужасное. При взгляде на тебя. У тебя лицо, Юра, было, как будто кто-то умер. Он наклонился к столу, расположив кий параллельно ему, и ударил, почти не целясь. Темно-красный шар полетел стрелой в лузу, проваливаясь в нее, как в яму. Юра промолчал. Тепло, которое появилось внутри от выпитого, разогнал мороз, ухнувший внутрь, как стакан ледяной воды. — Никто не умер, слава богу, — выдавил он. — Да, это я уже понял, — сказал Витя, ударяя снова и отправляя еще один свой шар вслед за первым. Стук, с которым биток влетал в бок шара, показался до неприятного громким. — И... как бы это сказать. — Он остановился, ставя кий вертикально и упираясь им в пол. — Я умею складывать два и два. А еще, спасибо возрасту, умею понимать момент, когда их нужно складывать, а когда — нет. — К чему ты клонишь? — настороженно спросил Юра. Виктор направился к узкому краю стола, делая шаги широко и медленно. Юра чуть сдвинулся к другому боку. Так и ходим по кругу, как на ринге, пронеслась мысль. — К тому, что я сложил. Бах — шар влетел в лузу ровно рядом с рукой Юры, которую тот, задумавшись, положил на борт стола и тут же отдернул. — И? — И... тебе перечислить слагаемые? Ну, чтобы было удобнее. Такое лицо я у тебя видел на своей памяти лишь несколько раз. Прости, что напоминаю. Дважды — на похоронах. Не будем об этом. Один раз — в день, когда Катерину увезли в роддом. И в четвертый, и в самый дальний от нас по времени — на свадьбе Алтына. Юра опустил голову. Изнутри полыхнуло, будто на открытый огонь плеснули бензином. — Какого хуя? — Выпей, Юрочка. — Я спросил, какого хуя? — Это не все слагаемые. Отабек разводится. Приезжает сюда, и на нем тоже лица нет. Прямо как в тот год, когда ты по медицинским снялся в Китае, разбив голову. Помнишь? О, конечно, помнишь. Думаю, шрам до сих пор остался. — Никифоров, ты уверен, что ты лезешь туда, куда вообще имеешь право? — Юра оперся о край бильярдного стола руками, шарахнув кием по бортику на весь бар. — Не имею. Но лучше я стану для тебя последним врагом и сукой, которая лезет не в свое дело, чем я буду еще десять лет наблюдать за тем, как ты себя закапываешь в могилу, — вдруг совершенно ледяным тоном произнес Виктор. Юра оторопел. Воздух в баре вдруг стал тугим и жарким, будто застывая и обнимая душной волной. — Иди к черту, — прошипел он. — Я там уже был. И не так страшен этот самый черт, как вранье близким. И самому себе. — Знаешь, что? Твоя ебаная философия у меня уже вот где, — рявкнул Юра, ткнув себя пальцем в горло. — Либо говори прямо, либо... — Прямо? Хорошо. Ты еще долго будешь строить из себя примерного семьянина, когда любишь другого человека? — Виктор повернул голову набок. Постоял, глядя на Юру, потом склонился над столом и ударил по битку. Тот звонко отбил шар, который пролетел мимо лузы, ударившись о борт и отскочив в другую сторону. Пол ухнул вниз, как в мультиках, когда герои идут-идут, а под ними вдруг проваливается все, распадаясь, как клетки шахматной доски. А там — чернота и пропасть без дна. Слов не было. Никаких. Даже посылать уже не хотелось. Юра просто стоял и смотрел на Виктора, который вдруг вздохнул, прикрыв глаза. — Юра... Прости, но я не знаю, как иначе это сделать. Сначала все выглядело неплохо. Я даже поверил, что действительно ошибся. Но потом... Хватит одних дураков, которые в угоду родителям прожили одиннадцать лет... — Так ты тоже в курсе? — прошептал Юра. — Охуеть. — Все в курсе. Кроме тебя. Не приходило в голову, почему так? Уж явно не из-за того, что все такие плохие и скрывали это от тебя нарочно. — Нда? — зло протянул Юра. — Да, — отрезал Витя. — Знаешь, когда ты начнешь по-настоящему жалеть? Лет в сорок. Может, в сорок пять. Когда твоя дочь вырастет. А вы с Катериной поймете, что и не жили толком. Если не жаль себя, если ты настолько боишься принять решение, то подумай хотя бы о ней. — Я о ней и думаю. Каждый день, — свистящим шепотом сказал Юра. — Твой ход. — Плевать. — Если думаешь о ней, то дай ей шанс. И себе. — Ты мне развестись предлагаешь?! Виктор дернул плечом, отложил кий и отошел к столику, куда они составили стаканы. Опрокинул в рот виски из своего. Кивнул Юре, приглашая сделать то же самое. — Развод тоже не так страшен. Страшно — то, что сейчас. Вы оба — смотреть жутко. По Алтыну хотя бы не так заметно, он всегда был "темной лошадкой", хуй прочитаешь. Но у тебя все на лбу большими буквами... Юра, сглотнув выпитый залпом виски, кашлянул, грохнув стаканом об стол, и выдохнул: — А дочь ты мне тоже предлагаешь бросить, да? Как у тебя все просто-то, блядь! — А ты так и планировал ее растить в семье, где мама не знает, что такое — слышать по утрам "я люблю тебя"? Собственно, как и папа — потому что не хочет этого слышать вот так. — Прекрати! Прекрати лезть мне в душу и семью! Тебя туда никто не звал! Выпитое неожиданно ударило в голову, смешавшись с эмоциями, которые, как разворошенный пчелиный улей, жалили и жалили, не прекращая. — Блядь, — выругался Юра, убирая со лба взмокшую челку. — Жаль, что мне пришлось взять на себя эту роль, — вздохнул Виктор. — Подожди. Он отошел. Юра уперся руками в столик, рвано вдыхая и выдыхая в три приема. Голову повело, причем явно не от алкоголя. Не только от него. Что-то звякнуло, но он даже не поднял взгляда, чтобы посмотреть. Руку обхватили холодные пальцы, заставив отпустить край стола, который Юра, как только что осознал, сжимал до боли. В ладонь ткнулся снова наполненный стакан. — Ну вот, — сказал Виктор. — Пациент скорее жив, чем мертв. Зубы клацнули о стеклянный край, когда Юра попробовал сделать глоток. — Я не хочу смотреть на то, как все мои друзья отказываются от любви в угоду каким-то предрассудкам. И я не нашел другого выхода, кроме... — Виктор снова вздохнул, как-то потерянно обвел взглядом зал. Подошел ближе, приобнял Юру за плечи. — Успокойся. И просто подумай. Больше я тебя ни о чем не прошу. А сейчас можем напиться. — Я не брошу дочь, — тихо сказал Юра. — Только через свой труп. — Никто не заставляет тебя ее бросать. Боже упаси. Но, если не принять решение, твой труп будет и очень скоро. Не в физическом смысле. А тут. — Витя ткнул указательным пальцем Юру в грудь, где колотилось, как бешеное, сердце. — А этого я позволить не могу. — Почему? — тупо спросил Юра, не поднимая на него глаза. — Не знаю, Юр. Наверное, потому что я все же люблю тебя больше, чем балет. Если я начну падать — кто меня поймает? Если кто-то — за кем я смогу шагнуть, не думая, в пропасть? Ответы были очевидны. Но что, если между падающими приходится выбирать, когда ты и сам уже летишь с огромной высоты?