Ref:rain

"Another you and me, Another revolutionary heavenly romance Waiting for the last waltz And so it seems We won't find the solution, Confusion leads the dance, We're waiting for the last waltz. I believe that no one in this world has the answers for me But still I hope that someone has heard" В этой квартире на Маяковской в большом, вытянутом доме с лепниной вдоль карнизов и мозаикой на торцах всегда пахло духами и мятным маслом. Каждый раз, переступая порог, Юра вдыхал полной грудью, возвращаясь в памяти к временам, когда он проводил здесь почти все время, если не впахивал на тренировках. Хотя что здесь, что в Ледовом неизменно пахло мятным маслом. Потому что Лилия, сколько он ее помнил и знал, мазала им руки. — И где ты достал белые тюльпаны посреди зимы? — едва распахнув дверь, спросила Барановская. — Ради вас успел смотаться за ними туда, где потеплее, — пошутил Юра, отдавая ей букет. — Здравствуйте, Лилия. Можно было купить розы. Сто одну, или двести одиннадцать, или сколько там было модно, но Юра слишком хорошо знал эту женщину. В общем, не в розах всегда было дело. Ей их дарили очень часто. Как и орхидеи. Как и какие-то еще цветистые и красивые букеты, за которыми ее не было видно, но Яков приходил к ней с белыми тюльпанами. Виктор шутил, что Фельцман и в пустыне их раздобудет, даже если в ней посохнут и вымрут и кактусы. Когда Якова не стало, дарить Лилии любимые цветы начали те, кто знал и видел. Те, кто выплакал на его похоронах столько слез, сколько не смог пролить в тот день Питер своим ливнем. Их ученики. — Юрий, ну не через порог же! — отступила вглубь квартиры Лилия, когда Юра потянулся поцеловать ее в щеку. — Проходи. Когда он послушался, она сама обняла его, и Юра с горечью подумал о том, что когда-то Барановская смотрела на него сверху вниз так, что под этим взглядом хотелось присесть. А теперь — он наклонялся, чтобы она могла дотянуться до его шеи. И дело было не в его росте — Лилия становилась все ниже и ниже, даже сохраняя свою лебединую осанку. — С Рождеством вас. И новым годом. Простите, что не позвонил, — сказал Юра, чувствуя, как лепестки тюльпанов, которые Лилия так и держала в руке, щекочут затылок, цепляя волосы. — Рождество? У меня на календаре девятое января, Плисецкий. А у тебя? — И у меня. — Юра очень осторожно сжал руки, обнимая ее чуть крепче, и отпустил. — Простите, — повторил он. Лилия приподняла аккуратно подведенную бровь, когда отстранилась, и окинула его взглядом. — Ты плохо выглядишь, Юрий. Проходи, я поставлю цветы. Юра вздохнул, стащил ботинки и куртку, подхватил отставленный прежде тяжеленный пакет из магазина и прошел следом за Барановской на кухню. Та стояла с вазой, держа ее под струей воды, и смотрела в сторону высокого, под стать потолкам в этом доме, окна напротив. — Не горбись. Кошмар, что за вид? — строго сказала она, повернув голову, когда Юра подошел к столу и водрузил на стул с высокой спинкой покупки. Вздохнула. — Как Родионова? Я думала, вы приедете вдвоем, когда ты позвонил. Юра расправил плечи, хотя делать этого не хотелось — наоборот, было желание согнуться в три погибели и ходить, глядя в пол. И так уже несколько дней с того разговора с Виктором в баре, о котором ему теперь разве что кошмары не снились. — Катя передает привет и свои извинения — ей пришлось утром уехать к Лернер. Что-то там у них... — Что-то? Юниорский чемпионат на носу, — сказала Лилия. Выключила воду, отошла от раковины к длинной, белой, как фарфор, полке рядом со столом и взяла с нее пузатую стеклянную сахарницу с желобом, торчавшим из крышки, как труба дымохода. Наклонила ее, сыпанув немного в воду. — Сахар? — спросил Юра. — Чтобы цветы дольше стояли. — Лилия замолчала. Прищурилась, глядя на Юру так, словно только сейчас увидела. Ее зеленые глаза, хоть и стали чуть бледнее с возрастом, все равно были ясными и чистыми, как цветное стекло, через которое по детству так здорово смотреть на солнечные лучи. — Александра здорова? — Да, спасибо, — ответил Юра. Нахмурился. — Что такое? — Ничего, — поджав на мгновение губы, отозвалась Лилия. — Может, мне показалось. — Что именно? — У тебя что-то случилось? — ответив, по своему обыкновению, вопросом на вопрос, поинтересовалась она. Поставила вазу на стол рядом с рукой Юры, которой он упирался в столешницу, осторожно опустила туда тюльпаны. Мимолетно погладила один бутон, который едва-едва готовился распуститься. Юра полгорода объехал за это утро, чтобы найти такие. Неужели по мне действительно всегда и все так видно? — подумал он. Другим-то как-то по боку, но стоит встретиться взглядами с кем-то из своих, из близких, неизменно следовали вот такие вопросы. Что случилось? Юра даже в зеркало на себя теперь чаще смотрел, хотя, честно признаться, глаза б его своего же собственного лица не видели. Как это ни смешно, страшно смотреть не другим в душу, когда все вот так. Нет, не другим — себе. А что видели окружающие? Бледность? Так он всегда такой, как стена в побелке. Худобу? Говорили, что годам к двадцати это пройдет. Потом — к тридцати. Но Юра так и продолжал "греметь костями", как шутила Мила. И вот теперь Лилия. "Плохо выглядишь". "Плохо" — это как? Юра понял, что стоял и просто тупо смотрел на Лилию, как на картину в галерее. Видели этих людей на выставках, которые замирают перед каким-нибудь полотном, склонят так голову к плечу и разглядывают, будто там что-то интересное показывают, в этих мазках краски? У Барановской была благородная, красивая седина. Ее старость сдалась еще очень давно, так и не сумев превратить ее женственность в блеклую тень былого. Даже в... А сколько ей было? Юра, как ни старался посчитать, не мог. И это вовсе не был вопрос математики. Близился очередной юбилей, и никто из тех, кто хорошо знал и любил Лилию, не вспоминал саму цифру. Потому что, глядя на эти отнюдь не выцветшие и серые, как у многих, а выбеленные, как инеем покрытые волосы, всегда аккуратно уложенные и заколотые неизменными шпильками; глаза, не утратившие ясность, и осанку, вбитую годами в тугой, как прут, позвоночник — не сломить — никто не думал о цифрах. — Похоже, ответа я не дождусь, — покачала головой Лилия, и Юра моргнул, выплывая из очередной ловушки своего подсознания. Он потряс головой, отвел глаза от ее взгляда, от которого хотелось спрятаться и забиться куда-нибудь в угол. — Нет. Нет, Лилия, у меня все хорошо. А как вы? — Прекрасно. В отличие от тебя, я не зависаю с таким лицом. Если такое с тобой в тридцать, что будет в шестьдесят? — Она махнула рукой и, подвинув вазу подальше от края, направилась к окну, рядом с которым на небольшом круглом столике стоял электрический чайник в окружении фарфоровых блюдец-чашек. Не зная Лилию достаточно близко, можно было подумать, что такая строгая и степенная леди, как она, пьет только какой-нибудь зеленый чай с травами и прочим. С жасмином, например. Однако Барановская терпеть не могла зеленый чай. "Горечь, ужас. Все, что есть хорошего в зеленом чае — это чувство гордости за себя, что ты это пьешь и не морщишься", — всегда говорила она. И варила такой кофе, за который Юра готов был прощать ей постоянные придирки насчет осанки и выражений. Не кофе, а ведьминское зелье, не иначе. — Корица? — спросила Лилия, взяла в руки высокую стеклянную баночку, похожую на колбу. — Было бы здорово, — отозвался Юра. — Сядь уже, Плисецкий, что ты дикий какой? Ноги послушались быстрее, чем голова, и Юра едва не сел на стул с продуктами. — Вам помочь? — спохватился он, когда все же нашел место приземлиться. Стол был большой и квадратный, и Яков за ним все время сидел спиной к окну, из-за чего тонкие седые волосы, еще остававшиеся на его висках и по бокам головы, смешно светились, когда на них падали сзади солнечные лучи, делая Фельцмана похожим на одуванчик, с которого не до конца сдули пух. — Помоги, — кивнула Лилия, грохая на глянцевую варочную панель большую медную турку. — Съешь что-нибудь. Желательно сладкое. Мне твоих обмороков в твои семнадцать хватило. — Да это всего один раз было! — искренне возмутился Юра. — Не поел с утра, понервничал! — М, — согласилась Барановская. — И весил, как мешок цемента — килограммов пятьдесят. При росте сто восемьдесят. — Не преувеличивайте. И это уже детали, — буркнул Юра. Запустил руки, чтобы занять себя чем-нибудь, в пакет на соседнем стуле, достал нежно любимые Лилией зефир и пастилу. Покрутил одну коробочку в пальцах. — Яков говорил, что во всем было виновато поступление в универ. — Ну да, он любил все объяснять совершенно не связанными с делом вещами. — Лилия дернула плечом, отклонилась от плиты, ловко вытащила из высокой резной подставки длинную ложку, окунула ее в турку. Та с приятным звуком простучала по медным стенкам. — И я не шутила насчет сладкого. Привидение. В зеркало себя видел? — Ну Лилия! — Что — Лилия? Мне, конечно, приятно, что я выгляжу краше, чем ты, но чисто с точки зрения природы так сейчас быть не должно. Юра опустил голову, растрепал пальцами челку, которая от влажности на улице теперь, высохнув, пушилась, как сволочь, и вставала дыбом. Потом потер ладонями колени, поднялся и подошел к раковине, помыл руки. Лилия все это время задумчиво глядела то на него, то на турку, ожидая, когда кофе начнет подниматься вверх, как лава из вулканического жерла. — Смотрела запись новогоднего шоу, — наконец, сказала она. — Из твоей девочки точно выйдет толк. — Спасибо. — Юра улыбнулся, вытирая руки полотенцем в мелкий голубой цветочек. — Если тебя будет меньше слушать, — закончила фразу Лилия, будто не слыша его. — Быть дочерью чемпиона — нелегкая ноша, если выбираешь не шахматы в качестве занятия по жизни. И тренер у нее есть. Твое дело — отцовское. Алиса, когда мне позвонила, сказала потрясающую фразу — что людей с фамилией Плисецкий лучше воспринимать дозировано, а именно — по одному. Понимаешь, к чему я клоню? В турке зашипело, и Барановская сняла ее с огня, подержала на весу. На ее лице появилась улыбка, будто она не отчитывала только что Юру, как в его уже далекие шестнадцать. — Так я уже ушел из фигурного катания, — сказал он, возвращаясь обратно за стол. — Поэтому у девочки должна быть программа, которую ставит Лернер, а не Плисецкий, — как неразумному, объяснила Лилия. Я понял, подумал Юра. Это игра такая. Доебитесь до Плисецкого все, кто может, потому что у него сейчас как раз день открытых дверей для приема пинков и нравоучений — заходи по одному. И что теперь, что в словах Барановской была та правда, которую он и так уже осознал, просто не произносил вслух? — Юрий? — А? — Юра оторвался от созерцания упаковки с зефиром и поднял на нее взгляд. — Сливки? Молоко? — Нет, просто черный. — Значит, как обычно, — кивнула Лилия, явно решив оставить тему, в которой уже полностью высказала свое мнение. Знала, что Юра и так ее услышал и понял. Если бы она в этом не была уверена, кофе был бы последней вещью, о которой она спросила. Перед Юрой появилась парящая теплом и потрясающим горьковатым ароматом чашка, в которую ему захотелось упасть лицом — настолько она восхитительно пахла и выглядела. — Спасибо. — На здоровье, — отозвалась Лилия, усаживаясь напротив — на место Якова — и обнимая свою чашку руками. — У вас всегда самый вкусный кофе, — искренне сказал Юра. — Нигде больше такого нет. — Разумеется, — без тени эмоций произнесла Барановская, однако уголки ее губ чуть дрогнули, словно на мгновение захотели поползти вверх. — Помнишь, как мы с тобой в Токио сбежали от Якова в кофейню и заказали там американо? Кто же знал, что он у них — как эспрессо? — Она вдруг усмехнулась и подняла глаза на Юру, который замер и смотрел на нее, забыв про свой кофе. Ностальгия у Лилии случалась редко. Реже, чем над Землей пролетали видимые кометы. — Помню. Яков тогда решил, что нам что-то подсыпали в еду, потому что мы гуляли потом до полуночи, а он себе ногу натер в новых ботинках, — улыбнулся Юра. — Ну а какой дурак берет новые ботинки в поездку? — вставила, по своему обыкновению, шпильку Барановская. Юра погрел ледяные пальцы о бока чашки, отпил кофе, прикрыв глаза. Горько, горячо и как-то еще, и с чем сравнить это "еще" он просто не знал. — Скучаете по нему? — спросил он у блюдца, на которое так и не опустил чашку, оставив ее в руках. — Каждый день, — ровно ответила Лилия. — Ох, Юрий, что это за взгляд? — Правда? — тихо уточнил он зачем-то, чувствуя, как почему-то враз согрелись руки. И внутри — тоже согрелось. Лилия не улыбалась и смотрела на него совершенно открыто. — Да. Мне уже не пятьдесят, чтобы отрицать очевидные вещи. — Обычно люди так говорят про пятнадцать. — А я не люблю то, что обычно, — отрезала Барановская. — И вообще — с чего вдруг такой вопрос? — Просто, — выдохнул Юра. Пожал плечами. — Захотелось спросить. Простите. — Всегда думаешь, что поступаешь правильно, когда это дается легко. Раз идет, как по маслу, значит, так и надо. Или когда ничего не требует усилий, действий. Только вот по-настоящему верные пути никогда не бывают простыми, — спокойно продолжила Лилия. — Если бы у нас были дети... — У вас есть дети, — ляпнул Юра и прикусил язык. Это было невежливо? Лилия подняла брови, глотнула кофе и отставила чашку на блюдце. Юра проследил глазами за движением ее бледной руки. — Ты не дети, Плисецкий, ты мое наказание. Юра рассмеялся. Потому что это правда было смешно и ни капли не обидно. — Ну, не только же я, — сказал он. — Так вот, если бы у нас были дети, я бы ни за что не хотела, чтобы они совершили ту же ошибку, что и мы в свое время, — продолжила она. — Какую? На сердце стало темно и холодно, несмотря на горячий кофе. И потяжелело на свинцовую гирю. — Отсутствие понимания, что не быть рядом с любимым человеком — самое большое преступление. И глупость. На уровне с отказом от собственного таланта. Кто ты тогда? Что у тебя останется, когда ты оглянешься назад, дойдя до конца? Я узнала ответы на эти вопросы слишком поздно. Юра молчал. — Юрий, поставь чашку, ты ее сейчас уронишь. Юра по-прежнему молчал. Лилия вздохнула, встала из-за стола и обошла его, подходя ближе. Положила ладонь на макушку, со скручивающей внутренности и совершенно неожиданной нежностью поводила по волосам, ни на мгновение не отнимая руки. — Ты, конечно, наказание, но, если бы у меня был сын, не так и плохо бы оказалось, будь он похож на тебя. Было ощущение, что Юра сейчас либо расплачется, либо рассмеется. И то, и другое выглядело бы примерно одинаково. Лилия убрала руку с его волос и сменила тон настолько резко, что это было похоже на момент, когда во время лирического и тихого фильма вдруг включают громкую рекламу. — Съешь уже что-нибудь! Смотреть страшно. Кошмар, Плисецкий, еще раз придешь ко мне в таком виде, я позвоню твоей жене. — Не надо, — просипел Юра. Голос куда-то пропал. Пахло мятным маслом. — Да? Сладкое и побыстрее! — с этими словами Лилия вернулась на свое место за столом, и больше в этот день они о прошлом не разговаривали. У всех в этом самом прошлом свои демоны. * * * В Пулково было до хрена народу. Очень до хрена народу. Так до хрена, что Юра, заранее предполагая, как все это будет выглядеть, еле заставил себя вообще выйти из машины. Улицу выметал, пытаясь как будто вырвать и унести вместе с асфальтом, автомобилями и зданием аэропорта, ветер. — Как бы рейс не задержали, — сказал Тимур, когда ему и Отабеку просветили сумку и рюкзак, а Юра два раза прошел через противно пищавший металлоискатель, забывая вынуть ключи то от дома, то от офиса. Можно было и еще что-нибудь совершенно спокойно забыть — в голове было, как в колодце, в который кинь камешек — и даже не услышишь, как он стукнется об дно. — Не задерживают, вроде. Регистрация идет, — свершившись с телефоном, ответил Отабек, когда Юру все же пустили, наконец, в зал. — Ты хоть у окна взял? — спросил Тимур. — Успел? — Успел. Над крылом, как тебе нравится. — Это хорошо. А то в прошлый раз в хвосте было ужасно. Юр, тебе папа не рассказывал? Юра помотал головой, пытаясь проглотить ком в горле, который как вспух с утра, так и никуда не девался. — Мы в Москву когда летели, забыли электронку пройти заранее. И сидели в хвосте! Трясло так, что я каждый раз думал, что это турбулентность, — продолжил Тимур. — Да. И постоянно говорил, что это круто, — укорил Отабек. — Чего теперь жалуешься? — Потому что мне интересно настоящую турбулентность почувствовать, а не когда просто хвост мотается, — развел руками Тим. — Вот уж спасибо, не надо. И он не мотался, не выдумывай. — Еще как мотался! Слышно было, как из-за толстого стекла. Как в крошечном аквариуме. Юра и чувствовал себя рыбкой, которая мечется от одного бока банки к другому, каждый раз натыкаясь на стенку. И сказать ничего нельзя — язык не слушался. Казалось, открой он рот, либо вообще ничего не сможет произнести, либо ляпнет то, что думает, и тогда уже никто не спасется. Все похерится прямо тут, в одно мгновение, в Пулковском терминале. Утро помнилось смутно. Как Отабек с Тимуром приехали попрощаться с Катей и Сашей, как они все вместе пили чай на кухне, а Марси опять ластилась к Отабеку, который, памятуя об оставленных на шее царапинах, на плечо ее больше не сажал, хоть она и просилась. Как сам собирался и дважды возвращался в квартиру, сначала забыв ключи от машины, а потом — права. Потому что хотел отвезти и проводить. Попрощаться. Что-нибудь. Город бесился, кидался ветром по проводам и веткам деревьев, вылизывал наледью асфальт под колесами, так что задницу машины один раз все же занесло на повороте, хоть и не сильно — не зря Юра ходил на экстремальное вождение. Вовсе не ради того, чтобы гонять и лихачить, как многие думают, слыша про такие курсы. С неба не пролилось ни капли, не упало ни снежинки, хотя оно было густо затянуто тучами. Они не виделись эти дни. Точнее, виделись, когда приводили детей, потому что те хотели общаться. Но это были минуты. И все же как-то лучше было, зная, что у них пока был на двоих один город. А теперь будут разные страны. Снова на год или сколько там, пока не уляжется, не утихнет, если это вообще возможно. Юре казалось, пройди даже не один год, как увидит опять — сердце шарахнется так, что его всего тряханет, потому что так и было. Каждый раз. И это утро не стало исключением. Понятно уже, что теперь так будет всегда. Может, в другой жизни. Повезет. Будем ты и я, какие-нибудь другие ты и я, даже не зная и не помня ни друг друга, ни этой реальности, думал Юра. Но будем, и я тебя обязательно вспомню. Конечно, может быть опять какая-нибудь жопа, я снова буду поначалу засранцем малолетним, которому до звезды все, кроме рекордов и собственного эго, но потом... я вспомню, и... Какая только чушь ни придет в голову в момент, когда ты уже не знаешь, как остановить время. Или наоборот, пнуть его уже, чтобы шло быстрее, быстрее, потому что сердце сейчас встанет, и уже все, больше никогда... — Юра! Юра очнулся, когда талию обхватили руки. Посмотрел вниз, погладил Тимура, который сжимал его крепко-крепко, по голове. Как тогда, на вокзале. Казалось, это было так давно. — Пока, — сказал он еле-еле. — Не грусти! Я буду тебе звонить! И Саше буду! — заверил Алтын-младший. — И я буду. — Тим, — сказал Отабек, стоявший рядом с сумкой наперевес, — займешь нам очередь на сдачу багажа? — Угу, — отозвался Юре в куртку Тимур. — Пока! Приезжай к нам посмотреть мою собаку. Юра прижал его к себе, покивал, хотя тот и не мог этого видеть. Тимур отлип, качнулся с пяток на носки, посмотрел еще раз и попятился спиной к толпе, собиравшейся в длинную колбасу очереди. — Я сейчас к тебе подойду, — сказал Отабек. Тимур отошел. Юра проводил его взглядом, убедился, что он встал в правильную очередь. И боялся повернуться к Отабеку, который стоял и молчал. Аэропорт. Куча людей. Пулково в конец праздников, когда все либо прилетают, либо улетают, и так постоянно: туда-сюда, туда-сюда. И ни вдохнуть, ни выдохнуть. Что ты сделаешь? Что? Сердце грохотало так, что отдавалось в ушах, пока Отабек брал его за плечи и разворачивал к себе. Юра уставился ему в грудь, не в силах поднять глаза. И стало темно — Отабек просто взял и обнял его. Ясно. Плевать на людей. Юра спрятал лицо у него на плече, вцепился пальцами в пальто по бокам, потому что, если обнимет нормально в ответ, уже не отпустит. — Ч-ш-ш, тише, — как издалека, услышал он шепот Отабека. Что тише? Разве он что-то сказал. — Я молчу, — просипел Юра, чуть приподняв голову. — Я скорее себе. — Хорошо. Не могу, подумал Юра. Не могу, хоть стреляйте. Не могу это выключить. И почему пол мотается, как будто они в метро едут? — Юр, пора. — Еще полминуты, — с усилием выдавил Юра. Если сейчас опять будут сопли, он себе уже не простит. Взрослые не плачут? Мужчины не плачут? Расскажите еще что-нибудь, во что по умолчанию верит все человечество, хотя знает, что лишь делает вид. Какой идиот вообще это выдумал? Глаза были сухие и болели, будто под веки песка насыпали, поэтому Юра их даже не открывал. Он досчитал до трех. Потом еще — до десяти. Сжал зубы и хотел было отстраниться, но Отабек лишь крепче притиснул его к себе, не давая дышать. Хотя Юра, казалось, и не пытался это делать. Легкие слиплись еще по дороге сюда и никак не могли расправиться снова. — Теперь мне еще полминуты, — сказал Отабек. Полминуты. У вас отняли шестнадцать лет — приложите к ним полминуты, как подорожник. Вдруг полегчает. И еще снова на шестнадцать лет — ни в чем себе не отказывайте. Юра резко выдохнул Отабеку в плечо. Тот вздрогнул. — Ты что? — Ржу. Не бойся. Реально ржу. Что еще делать? — Юра... — Я... — начал Юра, но потом понял: что — я? "Я тебя люблю"? Давай, скажи это, чтобы совсем внутренности по всему полу в Пулково разбросало. — Я тоже, — сказал Отабек. Чуть повернул голову, не целуя, нет, просто едва касаясь губами виска. В аэропортах все время кто-то обнимается. Или плачет. Как на свадьбах — делайте, что хотите, все равно родственники уже пьяные, а потом обязательно кто-то подерется. Всем плевать. Юра слышал вокруг шаги. И внутри — шаги, потому что все отдавалось куда-то в ребра и подпрыгивало. Мы друг другу этого никогда не скажем, подумал он. Потому что я мудак, который вообще никому этого не говорил. И не могу. Чувствовать — одно. Сказать — тогда я с места уже не сдвинусь, меня тут и похоронят. И сейчас он уйдет, и больше ничего не будет. Даже вот этого каждый день — когда он приходит и приводит своего сына к моей дочери. Или наоборот. И это, сука, пиздец, потому что навылет. Как сдернуть чеку с гранаты и спрятать ее в карман, чтобы никто не увидел. Я так и сделал, думал Юра. И, пожалуйста, пусть она рванет не сейчас. Отабек отстранился, и внутри что-то оборвалось и хлестнуло, как резинкой, которую все тянут-тянут, а потом она отскакивает по рукам. — Я напишу, — сказал он. Юра все-таки заставил себя на него посмотреть. Вот это он и запомнит: волосы черные, всклокоченные питерским ветром, руки — в кулаки, аж костяшки посветлели. И в глазах то, чего не было даже в день свадьбы с Маликой. А, нет, был у Отабека такой взгляд. Один раз. На его, Юры, свадьбе. Будем дружить и ходить друг к другу в гости по выходным. Блядь. — Пока. Помогите. — Я напишу. Где в мире кнопка, чтобы вселенную вырубило нахрен хотя бы на пару секунд? Отдышаться. — Юр? Юра просто развернулся и пошел в сторону металлоискателя, а оттуда — прочь, на улицу, где ветер уже успел еще усилиться, а Питер — захлебнуться снежной метелью. * * * Юра сказал тогда, что он счастливее стал, узнав. И сейчас, сжимая пальцами руль, мечтая внутренне сломать его пополам, он думал точно так же. Это вот такое счастье. Особый его сорт — знать и понимать, что все прошло мимо тебя, но тебе не привиделось, не показалось. Что — не в одну сторону. Витя говорил, если не принять решение, внутри все умрет раньше тела. Причем намного раньше, чем чтобы на это можно было просто забить. Но Юра не мог. Все решения казались тупиковыми. Заводили в лабиринт и дубасили об стены: смотри, кирпичи, а ты думал — выход? Куда ни посмотри — кому-то будет больно. Лучше — если ему. Я думаю, как Отабек всю жизнь, с горечью понимал Юра. Пусть мне будет плохо, зато у остальных все хорошо. "Мой дом сгорел — зато весь город цел", как в той песне, название которой никак не вспоминалось. Кому только нужна эта жертвенность, если Отабеку тоже плохо? Юра припарковал машину во дворе, по привычке вытащил права с документами и страховкой из бардачка, сунул в карман куртки, вышел на улицу, не обращая внимания на тут же облепивший волосы и налетевший в лицо снег. Вот так. Живем дальше. И Юра молодец, ведь сегодня все обошлось без эмоций наружу. Сколько можно? Взрослый человек. Никто не умер. У него прекрасная дочь, понимающая жена, которую он обманул и которой он изменил. Юра одернул себя. Вот это сейчас было лишнее. Хватит, все решили. Они оба понимали, что иначе не получится. А Отабек... Жизнь — не сказка, в которой можно просто взять и сделать, чтобы все были счастливы. Включите нам счастье: долгое, большое, чтобы на всех хватило. Ага, конечно. Юра поднялся в лифте, не глядя на себя в зеркало, которое там висело почти от пола до потолка. Вышел на лестничной клетке, открыл дверь ключом. Два раза против часовой стрелки. Прихожая. Тикали часы. Красивые. Виктор подарил на энную годовщину свадьбы. Саша хотела с кукушкой, как в книжке, но таких то ли не было, то ли... Катя стояла с Сашей на руках и смотрела на него из зала. Дочь сначала улыбалась — похоже, играли во что-то, но, увидев Юру, нахмурилась. — Юр? — Жена сделала шаг к нему и вдруг остановилась. Что? Что не так? — подумал Юра. У меня опять что-то с лицом и сейчас будет коронное "что случилось?". Гранаты обычно взрываются, когда не ждешь. Даже если уже выдернута чека, и кажется, что вот-вот. Но, как ни крути, это будет тогда, когда меньше всего готов. Это же, в конце концов, взрыв. Все уехало куда-то в сторону, как будто картинку перед глазами пролистывали пальцем на экране телефона. Позвоночник словно вынули и отбросили в сторону. И все полетело вниз, потому что опоры не было никакой. — Я забыл телефон в машине, — ровным голосом сказал Юра, сжимая этот самый телефон рукой в кармане. — Сейчас вернусь. Как в замедленной съемке: дверь, лифт, парадная, машина. Не делать резких движений, и все будет хорошо. Юра плюхнулся на сиденье, едва не прищемив себе пальцы дверью. Уставился невидящим взглядом в лобовое стекло. Может, показалось? То накатывало, то, наоборот, тишина. И двигаться не хотелось. Еще пять минут. Ничего страшного, Плисецкий, бывает. Последний день, и нужно взять себя в руки. Что ж ты, в самом деле? "Не быть рядом с любимым человеком — самое большое преступление". Извините, Лилия. Если бы у вас был такой сын, как я, вы бы его не простили. Лицо будто онемело, руки примерзли к рулю, в который он опять вцепился, как в спасательный круг при кораблекрушении. И палец болел, потому что обручальное кольцо словно оказалось надетым на голую кость. Дыхание дрогнуло. Юра обнял себя за живот, уронил голову на руль и разрыдался в голос.