Ref:rain

"On sunny days I'm all right, I walk in the light And I try not to think about The love I live without" Над Невой кричали чайки. Они взлетали в небо белыми стрелами и рушились в беззащитно обнаженную воду между кусков льда. Этот звук — короткий и яркий — почему-то очень умиротворял, навевая воспоминания или — порой — меланхолию. Это был красивый день. Таких дней в этом городе в году сосчитать хватит пальцев одной руки. Близилась середина марта, а на Неве ломался и шуршал у набережной лед. В этой части города река была такой широкой, что середина уже полностью открылась, став, как чистое зеркало, в котором отражались мосты и купола. Казалось, что там, внизу, какая-то другая реальность, и туда можно упасть, как Алиса — в кроличью нору. И двух недель не прошло, как ему исполнилось тридцать два. Всего лишь один добавившийся год, к тому же пролетевший быстро и стремительно — кометой мимо желавших то ли поймать, то ли остановить рук. Но, может, так было нужно. Кому-то или чему-то. Люди не всегда осознают то, что для них задумано, что уготовано. А была ли она вообще — судьба? Или человек совершенно один в принятии своих решений? И все зависит лишь от того, по какому пути он пойдет, куда свернет, что выберет? И можно ли вообще выбирать, когда дороги перед тобой путаются, а некогда понятные и четкие границы стираются в пыль? Что выбрать, если перед тобой — бесконечная гладь воды, подернутая хрупким весенним льдом? И ни брода, ни лодки — лишь возможность шагнуть и надеяться, что выплывешь, а не пойдешь на дно камнем. Юра стоял у парапета и наблюдал за белыми птицами, чей крик был одновременно похож на ликование и отчаяние — не отличишь. Чайки кружились и кружились, наслаждаясь солнцем, которое било в глаза, отражаясь от воды, и приходилось жмуриться и приставлять ладонь ко лбу, чтобы посмотреть на эти их пляски в полете. Юра курил. После новогодних праздников, случалось, позволял себе сигарету-другую раз в неделю, а к февралю бросил — подниматься в офис по лестнице вдруг стало не самым приятным занятием. А сегодня почему-то захотелось снова. Потому что день — день был прекрасным. Солнечным, ярким, столь непитерским. И, если получалось в привычные ливни и серые будни, занятые школой дочери, работой, пробками и хореографией, не думать, то в моменты, как этот, сердце вдруг требовало остановиться и посмотреть. Даже хотя бы на Неву. А в Неве — отражение. В Неве — зеркало. В Неве — тонущий где-то в параллельной вселенной мальчик, которому едва исполнилось тридцать два. Ему говорили, что сердце может умереть раньше тела. Так ли это, если он все еще мог смотреть на солнце и чаек, любимый город в объятиях весны и слышать, как мерно бьется в груди? Мерно. Ровно. Тихо. Не подскакивая к горлу, не уводя из-под ног мокрый асфальт. Может, так и лучше? Может, это и есть счастье? Может, никто вовсе и не тонет? И отражение в реке просто преломляется и врет? Юра не знал. Знал город, который, став вновь покладистым и родным, грел своего человека в весенних солнечных лучах. Быть может, ты все же немного счастлив? Может, ты все же немного — уже мертв? * * * Все произошло в обычный мартовский день, который так и прошел бы, как и другие такие же дни в этой бесконечной веренице, не оставив о себе даже воспоминаний, если бы не стал роковым. Как что-то разбилось на кухне с таким звоном, что подскочила даже Марси, мирно дремавшая на столе рядом с ноутбуком, Юра услышал из спальни. Затем что-то снова звякнуло, но уже чуть тише. Юра выбрался из компьютерного кресла, погладил недоуменно топорщившую усы кошку по голове и вышел в коридор. Ничего больше не было слышно, кроме невнятного бормотания телевизора в зале. Он прошел дальше — на кухню и застыл на пороге, увидев Катю. Она сидела на полу в окружении осколков, которые залили пол прозрачным крошевом. Разлетелось так, что было даже непонятно, что именно разбилось. Юра рта не успел раскрыть, когда Катя тихо рассмеялась, опустив голову, и произнесла: — Это была последняя. — Что? — осторожно спросил Юра, проглотив вопрос, не поранилась ли она, так как его сразу перебили. — Мы с тобой всю посуду переколотили в первые два года, — сказала жена, не вставая с пола и не глядя на него. — Это была последняя — ну, с тех пор. Бабушка дарила на свадьбу, помнишь? Сервиз такой. Ты еще говорил, что на этом блюде можно слона разделать, такое огромное. А, значит, это было блюдо. И Юра его действительно помнил. Этакое НЛО, на котором реально то ли слона разделывать, то ли в космос лететь, они его никогда не доставали. Хотя в целом сам набор был красивым, но уже, к сожалению или к счастью, в далеком прошлом. — Не порезалась? Катя покачала головой. Подняла с пола крупный кусок — похоже, край окантовки, так как видно было легкую волну-закругление на стекле. Юра вздохнул, осторожно переступил через крошево — часть вообще была совсем в пыль, — присел с ней рядом на корточки, тронул за плечо. — А ты зачем его достала-то? Я даже не знал, где оно лежит. — Я его не доставала. Оно само грохнулось. — Это как? — недоуменно спросил Юра. Катя молча и не глядя ткнула пальцем в сторону. Юра проследил за жестом и далее, повернул голову. Дверца самого верхнего шкафчика рядом с вытяжкой была открыта, а полка внутри — вся по диагонали, покосившаяся на один бок. — Это само так? — чувствуя, как брови ползут вверх, уточнил Юра. — Да. — Пиздец. Хорошо, что Саша в школе. — Хорошо. — Кать, давай. — Юра взял жену за локти и попытался поднять, но та не далась, упираясь. Затем, когда он перестал ее тянуть, осторожно и мягко высвободилась. — Да в чем дело? — Тебе знакомо, когда вот все нормально вроде, нормально, нормально, а потом какая-нибудь херня происходит, и ты думаешь: все, последняя капля, не могу больше? — Катя подняла голову и посмотрела на него. "Пожалуйста, я не могу больше..." Юру приморозило к полу. Он сглотнул и снова опустился рядом с ней на корточки. Заглянул в лицо. Катя выглядела совершенно спокойной, как будто не сказала только что ничего такого. — Допустим, — настороженно ответил Юра. — Ты просто очень устала. Юниорские. Скоро опять ехать куда-то, а еще Сашку везти. Я понимаю. Давай ты пойдешь отдохнешь, а я пока тут приберусь? Или, хочешь, вечером сходим куда-нибудь и... — Юра! — звонко выпалила Катя — как пощечину залепила. Прикрыла глаза, помотала головой. Качнулись черные пряди у лица. — Прости. — Да что случилось-то? Катя потерла ладонями собственные колени, потом подтащила руки на уровень груди, сжала и разжала пальцы. Подняла голову и, встретившись с Юрой взглядами, улыбнулась. — Когда я согласилась выйти за тебя замуж, я еще подумала: быть женой Юрия Плисецкого — это как быть первой леди. Такая же ответственность. Такое же... — она усмехнулась, продолжая смотреть Юре в глаза, — такое же бремя. И счастье одновременно. Для меня, во всяком случае. — Катя протянула руку и взяла его за кончики пальцев. — И такое же одиночество. Последнее слово, что она произнесла, будто загнало все осколки, которые так и блестели на полу, под ногти. Юра дернулся, и Катя обхватила его ладонь своей. — Я думала, это просто праздники... Куча старых друзей, одна появившаяся в нашем тесном кругу разбитая семья. И еще дети подружились. Просто так сложилось, ничего страшного. Пройдет, все образуется, — быстро продолжила она, чеканя предложения, разрезая их на куски, и от этого било точно в затылок буквально каждое слово. — Но потом... Юра, мне так тебя хотелось. Чтобы ты был рядом. Мне казалось, что я смогу, что я сделаю тебя счастливым. Я так виновата перед тобой, Юра, — срываясь на шепот закончила она. Юра смотрел на нее, не моргая. Рука будто вмерзла в ее пальцы, пол под ногами пропал. Все страхи, все мучения и грызня с собственной совестью — каждый день, каждый гребаный день, когда он засыпал рядом — смешались внутри, стягиваясь в тугой и тяжелый ком в центре груди. — Что ты такое говоришь? — хрипло спросил он. — Катя? В чем ты можешь быть виновата? Это я должен был делать тебя счастливой, а не наоборот! — Должен. Был. — Катя кивнула. — Этими двумя словами, только по отдельности, можно описать наш брак. — Разве у нас плохая семья? — У нас замечательная семья, — улыбнулась она, чуть подавшись вперед. — Все, чем я себя оправдываю — это дочка. Твоя дочка. Боже, я так хотела, чтобы у меня появился от тебя ребенок. Мне даже жалко было, когда она родилась и я увидела, что она внешне на меня, а не на тебя похожа. Ноги как отрубило — Юра их вообще не чувствовал. Не отпуская Катину ладонь, он протянул свободную руку в сторону, ухватил стул за край сиденья и подтянул к ним. Проскрежетало ножками по полу. Юра снова взял Катю за локти, заставил встать — на этот раз она не сопротивлялась — и посадил на стул, сам занимая ее место в почти ровном круге без осколков. Сел на пятки, положил ладони ей на колени. — Это я тебя должен за дочь благодарить, а не ты — меня, слышишь? — прочистив горло, сказал он. Катя застыла, покорно сложив руки на коленях под его пальцами и выпрямившись, как гранитная статуя. — Она на нас обоих похожа: и на тебя, и на меня. Нас же двое. — Да. В том-то и дело. Нас двое. Два — по одному, — непонятно сказала Катя. — Катя, я очень плохо в таких ситуациях расшифровываю намеки, — виновато поджав губы, произнес Юра. — Намеки... — Она перевернула свою ладонь и переплела свои пальцы с его. — Юр, ты не представляешь, что это такое, когда человек рядом с тобой мучается. — Я не мучаюсь. — Мучаешься. Раньше — может быть, нет. И то не сразу. Первые два года я с ума сходила, когда видела, как ты курить по ночам на балкон выходил, думая, что я сплю. Как ты иногда от телефонных звонков вздрагивал. Саша появилась — не до этого стало и мне, и тебе. Я думала, что все, отболело у тебя, успокаивала себя, что приняла правильное решение. Так хорошо живем. Все в порядке. Но когда это опять началось... — Катя опустила голову, потом снова подняла, тряхнув волосами, сжала Юрины пальцы. — Спасибо тебе за все эти годы, ты замечательный, ты столько для нас сделал — больше, чем вообще кто-либо мог на твоем месте, в твоей ситуации. Но хватит уже платить за эти ошибки. Хватит. Юра не мог двигаться. В голове не было ни одной связной мысли, и он только удивлялся тому, как спокойно и четко говорила Катя, будто давно уже продумала эти слова за них обоих. Футболка прилипла к лопаткам, и кожа под тканью была влажной и ледяной. — Что вот мне тогда стоило попросить тебя подождать? Не начинать эти отношения. Глупая была, дура. Видела же, что неспроста это все. И моя влюбленность меня не оправдывает. Решила, показалось, все может быть. Скоро уже двенадцать лет, как мы вместе. Двенадцать, Юра! И долго ты еще собираешься выплачивать этот кредит за один единственный поступок на эмоциях? Этого Юра уже выдержать не мог. Он высвободил руку из ее хватки, обнял ее за талию, притягивая ближе к краю стула, уткнулся лицом в ее колени. — Прекрати! Прекрати так говорить, пожалуйста, я не могу это слышать от тебя! — сказал он. — Почему? — В волосы на затылке мягко вплелись пальцы. — Да потому что я тебя обманул! Я тебе изменил! — Катя дернулась, когда он слишком сильно сжал руки, и Юра заставил себя их расслабить. — Я мудак, Кать, — тише сказал он. — Я... — Я знаю, — раздалось над головой. Следом — негромкий смешок, который прошелся по позвоночнику от самой шеи — и вниз. — Не то знаю, что — мудак. А что изменил. — Что? — Юра поднял голову. — Мужчины такие странные порой бывают. — Катя улыбалась. Не плакала, не билась в истерике, не бросалась обвинениями и проклятьями. Она улыбалась. — Просто я это поняла. Почувствовала. Ты думаешь, когда ты вместе с человеком почти двенадцать лет, такие вещи сложно заметить? — Она приложила пальцы к его губам, едва он хотел снова начать говорить. — Помолчи. Послушай меня. Хочешь, я тебя щас развеселю? Юре казалось, что он ослышался. Лица собственного он не ощущал — оно застыло, как маска, потому что все эмоции ушли куда-то внутрь, сжались, сбились в клубок и раздирали в клочья, но он просто не мог себе позволить обращать на них внимание. Прочитав что-то по одному его взгляду, Катя опять усмехнулась. — Когда я сообщила о том, что ты предложил мне встречаться, Миле Бабичевой, знаешь, что она сказала после того, как успела уронить и поднять телефон с пола? — Что? — спросил Юра. Получилось вообще неслышно, и он повторил еще раз. — Цитата. "Да Плисецкий же голубой, как небо надо мной! Ты меня разыгрываешь?". Ком в груди вдруг вырос и начал распирать ребра. И до Юры только спустя мгновение дошло, что это смех. Истерический, но смех. Расхохотались вдруг оба, цепляясь друг за друга. Все, приехали. Клиника-дурка. — Бабичева, блядь, — сдавленно сказал Юра. — Ну, раз ты прожил со мной столько, я могу с уверенностью поспорить и сказать, что ты би, — утирая слезы одной рукой, второй продолжая крепко держать Юру за запястье, пробормотала Катя. — Фух, Господи, мне аж поплохело. — По-моему, нам похорошело, — возразил Юра, убрал прилипшие ко лбу волосы. — Идиоты. — Катя покачала головой, откашлялась. — Почему нельзя было с самого начала все сделать нормально? Три дебила. — Почему три? — Потому что Отабек тоже идиот. Устроили Санта-Барбару, мать ее, — с чувством припечатала Катя. — Ты не думай, я любя, — глянув на лицо Юры, дополнила она. Это имя прозвучало в этом разговоре впервые. И Юра не был готов к тому, что оно так распилит напополам грудную клетку. — Юр, ты его любишь? — тихо спросила Катя. Я это заслужил, подумал Юра. Вот это вот — когда как на качелях: то ли рыдать, то ли смеяться. И тянет будто во все стороны сразу. И вопрос этот добил и пригнул к полу. — Можешь не отвечать вслух, хотя бы кивни. Юра опустил глаза на ее пальцы на собственном запястье. Прикрыл веки. Шея была, как деревянная, в ушах засвистело. Им все это снится, этого просто не может быть. Когда он кивнул, в теле будто развязались все узлы сразу, руки-ноги-голова — все стало, как пластилин. Катя чуть крепче сжала пальцы на его руке. — Ну и слава богу. — Что? — прозвучало сипло и жалко, но уж как получилось с таким не комом даже — кирпичом в горле. — Слава богу, говорю, — повторила Катя. — Прости. Все эти годы... — Ее тон резко изменился, голос дрогнул. Юру аж подбросило. — Ты... нет! За что ты извиняешься? Это же я должен. Я во всем этом виноват, больше никто... Жена вдруг выдохнула, наклонилась к нему ближе, упираясь локтями в свои колени, и сказала, глядя в глаза: — Давай тогда так. Мы сейчас перестанем заниматься этим тупым самобичеванием, согласен? Иначе мы утонем в этом. Мы ошиблись. Сильно. Жизнь сначала молчала, потом хорошенько нас встряхнула. Но есть и хорошее, так? — Саша... — Да. Не сотвори мы такой херни с собственными отношениями, ее бы не было. А я себе этого представить даже не могу. — Я тоже. Но я не... — Юра. Может, ты думаешь, что из тебя вышел хреновый муж. Хотя это и не так. Но ты удивительный отец. Я бы никогда и ни за что не пожелала другого для нашей дочери. У нас прекрасная семья, и мы этой семьей останемся. — Катя взяла его лицо в ладони. — Не вини себя, отпусти, хватит. Давай дадим шансы друг другу. Помоги мне все исправить. А Саша... Она знает, как ты ее любишь. Ты можешь хоть каждый день, хоть... — Она замолчала и вдруг отпустила его и поднялась на ноги. — Ты куда? – Юра вздрогнул и схватил ее за руку. — Секунду. — Катя высвободилась, развернулась и направилась в сторону двери. Хрустнуло стекло под ее балетками. Юра остался один в окружении осколков и солнечных лучей, которые заливали кухню и искрили по разбитой посуде, как блики на волнах. В голове было пусто, в груди — тихо. Так тихо, что он на секунду подумал, что это действительно сон. Чтобы вот так — как в яме. Ухнуло, растворилось, и ничего не осталось, ничегошеньки. Покой. Развязало. Отпустило и оглушило, как обухом по голове. Он просто сидел и тупо пялился на крошево, рассыпанное по полу. И даже не услышал, как вошла Катя. Понял это лишь тогда, когда перед ним на пол, разметав в стороны совсем мелкую стеклянную пыль, рухнула папка. — Прости, что так долго. Она у меня уже месяц в столе лежит, еще с февраля, но я все откладывала. Сама не знаю, почему. Наверное, боялась, — сказала Катя, замерев рядом с ним. — Если бы не эта посудина сегодня, — она слегка пнула ногой в балетке крупный кусок бывшего блюда, и он прокатился вперед, как льдина, — не решилась бы. На счастье, не иначе. Юра протянул руку к папке. Открыл матовую прозрачную обложку, достал первый лист. "Заявление в суд", — прочитал он. Внутри все содрогнулось, пальцы проскользили по уголку файла, и почему-то показавшаяся страшно тяжелой бумажка шлепнулась обратно в стопку. — Ты сможешь быть с Сашей хоть каждый день. В любое время. Это никогда не изменится. Собственно, там это все и написано, — продолжила Катя. Этого не может быть. Юра отказывался верить в происходящее. Отказывался осознать это и дать этому хоть какую-то оценку. Это… — Что это? Тупой вопрос. Самый тупой. Жена опустилась рядом с ним на корточки и тоже уставилась на папку. — Документы на развод.