Та-Которую-Нельзя-Вспоминать

      Несколько дней прошло с момента инцидента с соплохвостами, а студенты до сих пор пережевывали и смаковали каждую деталь, перешептываясь по разным углам школы.       Никчемные чучела, у которых в голове сухая вата для протирания пробирок.       Том всеми силами старался спрятаться где-нибудь, чтобы не слышать доведенные до абсурда слухи. В одних он фигурировал, как лакей профессора, прибежавший выполнять любое грязное указание. В других его представляли чуть ли не извращенцем, укравшим первый поцелуй с губ девушки, находящейся без сознания. Чего только не придумывали. Привидение сэра Николаса сочинило целую элегию про девицу-орлицу из рода Авале и Слизеринского змея, соблазнившего несчастную и отравившего её поцелуем.       Сплетничали даже первогодки, ведь, как оказалось, Хлоя снискала у них добрую славу и даже подкормила малышню своими французскими шоко-улитками. Теперь у дверей госпиталя было не протолкнуться. Все, кто хоть как-то был знаком с пострадавшей, вопили в один голос, что она их лучшая подруга.       Это было до того по-идиотски, что Реддлу хотелось заткнуть уши патокой. Сутки. Она провела в стенах Хогвартса сутки, а уже успела попасть в неприятности. Рядовая неудачница. Никто не хвалил Тома за годы, проведённые в тени, хотя с его выдающимися способностями это было делать куда сложнее, чем кажется, а ведь он мог бы сейчас всем позатыкать рты на веки вечные. Мог бы. Но решил вместо этого притаиться.       Стоя около тёмной колонны уличного амфитеатра, юноша вглядывался в потоки людей, кипящие посреди залитой сентябрьским солнцем поляны, и размышлял о насущном. Скоро мир вокруг станет для него куда шире, чем границы магических владений, и его сокурсники начнут пробиваться в жизнь, занимать рабочие места, а кто-то даже станет противостоять друг другу, соревнуясь за звание самого искусного волшебника. Как же он окажется выше на голову рядом стоящих? Чем он запомнится? Какой след оставит в истории?       Хотелось бы рассчитывать на что-то большее, чем дурацкая песенка глупого призрака.       — Весь день льёт дождь, гремит гроза, девица горько плачет, — прозвучало рядом с Реддлом. Парень закатил глаза, видя на лице подходящего Ориона заискивающую ухмылку. — Змеёй ползет к губам слеза, конец у песни мрачен.       — Прекрати.       — Горит пожар в её груди! Покой душа не знает! Так сладок привкус у любви, что ядом отравляет.       Протянув другу учебник астрономии, Блэк хотел было продолжить, но прикусил язык, заметив зеленеющие синяки под тёмными ресницами Тома. Казалось, парень совсем не отдыхал за последние несколько ночей и сейчас из последних сил старался придать себе отстранённый вид. Не время было добивать лежачего.       — Ты бы мог отнестись к этому по-иному, все и так знают, что ты особенный и на отдельном счету, но вдруг появился повод не завидовать, а загнать тебя в угол, где ты сейчас и торчишь уже вторую лекцию.       — Да мне просто скучно на этих дополнительных занятиях, какому идиоту они вообще нужны? — огрызнулся юноша, в момент остывая и виновато свешивая голову. — Прости. Что-нибудь задали?       — Составить карту южного полушария с пометками о положении луны в разные фазы. Ерунда, перерисую у Лукреции в двух экземплярах.       — Спасибо.       — Шёл бы ты поспал, а то выглядишь, как Джоплин после своего первого полета на метле. Я разбужу к ужину.       Кивнув, Реддл похлопал Ориона по плечу и уже было пошёл по коридору на выход, но снова остановился, сжимая кулаки и оборачиваясь из-за весёлых насвистываний за спиной:       — Девица рода Авале имела взор орлиный. Прекрасней нет дев на земле, знал змей из Слизерина!       Певец даже пританцовывал, что почему-то ни чуточку не взбесило Тома, а даже позабавило. Он улыбнулся, помахал юмористу толстой книженцией и устало попёрся в подземелья, почесывая зудящий затылок.       Эмпатия. Вот, что никогда не давало ему покоя. С самых юных лет он воспринимал всё слишком на свой счет, даже если внешне никогда не проявлял сильных эмоций.       Прошлое давно растворилось в череде учебных дней, но паршивый привкус собственной ничтожности остался. Что бы ни происходило вокруг, парень всегда искал свою вину, в той или иной степени. Вот кто дёрнул эту взбалмошную девчонку вести себя так распущенно на глазах у целого курса? Не он, нет, но почему тогда ему отдуваться? За что? Даже самые горячие парочки не позволяют себе в стенах школы открыто выражать свои симпатии. Оттого и столько лишней болтовни по поводу французских поцелуев…       Почему-то еще раз протерев уже саднящие губы рукавом мантии, Том тряхнул головой, выкидывая из нее все лишнее и сам не заметил, как встал перед серой каменной стеной с маленькой изумрудной змейкой, примостившейся в щелке между кладкой.       — Вот черт, — прошептал юноша, понимая, что пропустил оглашение пароля на утреннем собрании факультета. — И что делать?       А ничего не оставалось, как сползти к полу и сесть в ожидании хотя бы кого-нибудь, кто посреди занятий решит вернуться в комнаты. Том это и сделал. Он сложил учебники около себя и, поставив локти на колени, уткнулся макушкой в стену, проклиная этот денек за его ущербность. Глаза просто слипались, тело уже наливалось свинцом, а веки так отяжелели от усталости, что юноша сдался и сомкнул их, надеясь на острый слух, который не позволит ему захрапеть прямо посреди коридора.       Достав палочку из внутреннего кармана, Реддл очертил каплевидную фигуру в воздухе и произнес:       — Инфлюенс.       По телу сразу пробежал мерзкий холодок. Словно липкий желатин полился с потолка и стал обволакивать парня, лишая возможности пошевелиться. Но через мгновение это ощущение пропало, а силуэт привалившегося к стене школьника исчез, растворяясь в окружающем пространстве. Том даже слабо улыбнулся, искажая рисунок каменной кладки. Все равно он молодец, как ни крути. Чары хамелеона недоступны даже для выпускников, а ему понадобилось всего лишь один раз увидеть и сутки потренироваться для их изучения.       Профессор Дамблдор — любитель различных шуток в виде исчезновения или превращения себя в предмет интерьера, чтобы напугать воспитанника и хоть немного расшевелить. Зря он постоянно вслух произносит все свои заклинания. Или не зря. Может, это такой способ развить его любопытство к жизни, вроде тех приемов, что использовались магом ранее?       Когда Том только переехал из приюта в крохотную квартирку на окраине района Саутварк, директор вовсю старался занять сиротку какой-нибудь бессмысленной ерундой. Он бранился на газовую плиту и не знал, как к ней подступиться, чтобы приготовить хоть что-нибудь съестное. Он неделями рассматривал стиральный барабан и даже просил домоправителя дать ему инструкцию под предлогом поломки. Мыл посуду в жестяном тазу собственными руками и просил ребенка вытирать все помытое досуха вафельным полотенцем. Тогда все выглядело чудно, но маленький мальчик до конца не понимал насколько, ведь для волшебника все эти вещи были дикими и необузданными, а главное, хватило бы взмаха палочки, чтобы так не пыхтеть. Но Альбус Дамблдор решительно не хотел разрешать ему насладиться магией в полной мере, он методично заставлял парнишку привыкать к магловскому образу жизни и не давал повод хоть кому-нибудь узнать о том, что их новый постоялец не такой, как все.       Это сейчас, после начала войны, люди стали запирать двери, вешать решетки на окна и запасаться продуктами. В то время к Тому часто беспрепятственно заходили соседи то за солью, то проверить, не у него ли протекает кран, то просто побубнить о том, что его «дедушка» слишком часто оставляет своего «внука» одного в столь юном возрасте. Все было не совсем так, если оставаться до конца честным. Один Реддл никогда не был. На потрепанной софе в единственной спальной комнате гордо восседал зайка-подглядайка, забавный плюшевый зверёк с синими, как два агата, глазами, через которые директор круглосуточно наблюдал за происходящим. Иногда зайка принимал более удобную позу или вовсе спрыгивал на пол и шёл куда ему нужно, а иногда в его глазах-бусинках отражались небольшие клочки разных помещений и, если прислушаться, даже звучали тихие голоса внутри набитого опилками тельца.       «Дедушка» уходил рано утром и всегда возвращался к обеду, стряпал что-нибудь, по вкусу напоминающее жареную стельку ботинка, и снова исчезал, появляясь уже под вечер, чтобы уложить Тома спать и показать ему какой-нибудь интересный фокус с фантиками или чаинками из пакетика. Он всегда приносил сладости на ужин и густой сок в банке, который заставлял пить весь, ибо, по его уверениям, ребенку жуть как были необходимы витамины для роста. Никогда не лез с расспросами, не ругал за испорченные вещи и даже не обращал внимание на пыль в углах комнаты и жирные следы рожиц на стеклах.       Боялся ли он снова попытки суицида и поэтому старался не быть строгим? Никто не мог знать наверняка, но Реддл ни разу не пожалел о своем решении пойти с чудаком в пурпурной мантии куда глаза глядят.       Ему было немного одиноко без сверстников первое время, но вспоминая побои и испуганные взгляды приютского отребья, одиночество заталкивалось куда подальше, а мальчик бежал к деревянной парте около кровати, садился и зубрил все цветные книжки, которые ему приносили. В гору этих сказок и энциклопедий иногда подбрасывали магические четверостишия, и если что-то шло не так при их изучении, то профессор Дамблдор театрально округлял глаза и говорил, что сам не понимает, как так эта чепуха оказалась среди нужной литературы. Что-то вроде: «Это не твоя вина, что не получается, просто тот, кто это написал — круглый дурак».       Вот таким был великолепнейший волшебник современности, когда ему в руки достался ребенок с большими грустными глазами и пустым сердцем. Осторожным. Даже невзначай показывая ему чары хамелеона, профессор как бы снимал с себя ответственность, ежели вся эта затея потерпит крах. Хотя тут, вроде, выгорело…       — Не забудь занести записи Слизнорту, он опять начнет хрустеть пальцами и неодобрительно мычать, если мы с тобой завалим тест по ботанике. Только пятую страницу не отдавай, лучше я еще раз переспрошу у мадам Чаплин о свойствах репейных ростков. Мне показалось, мы там намудрили отсебятины.       Не разлепляя век, Том выполз из дремоты и прислушался к голосам в коридоре, пытаясь узнать в них сокурсниц. Вроде бы это была все та же пресловутая Куки Роджерс.       — У тебя есть воск для губ? — послышался робкий голос Ивет, а шаги прекратились.       — Только не говори мне, что ты тоже теперь спишь и видишь в Томасе Реддле похитителя своего первого поцелуя.       “Томас?” — удивился юноша, не понимая откуда вообще это взялось.       — Я совсем не… Тоже?       — Фу, да я скорее жабу оближу.       — Но ведь я не…       — Можешь не оправдываться, но послушай. Он мне опротивел еще больше после всего случившегося. Эдакий франт, пользующийся расположением директора и всех его приближенных. Подумаешь! Ему кофе пить можно без молока, оно у него еще на усах не обсохло!       — У него нет усов.       — И волосы у этого героя-любовника, наверное, аж хрустят от количества геля, только искру поднеси, и воспламенится всё, как пить дать. Такой весь из себя правильный. Пуговица к пуговице. Ни к кому к себе подступиться не дает, а тут вдруг — бац! — и обменялся слюной с какой-то заезжей француженкой…       — Зря я спросила.       — О чем? — мгновенно поднялась интонация девушки, а перестукивание башмачков возобновилось и уже приблизилось к сидящему неподвижно парню вплотную.       — Шерше ля Том, — прозвучало над его головой.       Стена задребезжала, стала натужно скрипеть и клацать затворами механизма, и часть её поползла в сторону, открывая проход в гостиную Слизерина, из которой уже доносился легкий запах грушевых корзинок, привезенных одним из студентов с фермы родителей.       — Будь добра, до конца дня ни слова о Томе Реддле, — постановила Роджерс.       — Ты же сама этот пароль придумала...       — Всё. Не желаю ничего больше слышать!       Подруги стали удаляться, а чары хамелеона слабеть из-за смешанных чувств юноши, мешающих концентрации. Он проморгался, потер переносицу и никак не смог совладать с рвущимся наружу истерическим смехом. Коридорные окна просто сотряслись от мужского хохота, а мимо пролетавшее привидение толстого монаха даже спряталось за гардину, испугавшись полу-прозрачного силуэта веселящегося подростка.

***

      Спалось на удивление спокойно. Том давно не видел красочных снов, но в этот раз его и вовсе посетило черное, пустое забвение, как только висок коснулся мягкой подушки. Он неподвижно пролежал, кажется, целую вечность и даже не соизволил очнуться, когда Орион Блэк тщетно старался разбудить товарища, то толкая его в плечо, то зажимая нос и лишая воздуха. Что-то насилу пробормотав об отсутствии аппетита, Реддл завернулся в одеяло и погрузился в беспамятство, из которого его вывело только ночное уханье сов за окном.       Парень приподнялся на кровати, привыкая к темноте, и разглядел сопящего во все ноздри друга на соседней кровати. Вокруг его тощего тела неопрятно собиралась простынь, а рядом, на прикроватной тумбе, стоял поднос с принесёнными из столовой яствами в виде перепелиной ножки под брусничным соусом и пары развалившихся пирожных с заварным кремом. Выглядело всё остывшим и малопривлекательным, но чувство благодарности от этого никуда не улетучилось. Том дотянулся до пирожного, что было поменьше, и одним махом засунул его себе в рот, чувствуя на языке привкус фруктовых пастилок. Недурно.       Заморив червячка и чуть не икнув от удовольствия, юноша спустил ноги на холодный пол и добрался до спящего, быстро подтыкая его простынь, но стараясь не разбудить, а когда Орион стал похож на кесадилью в лаваше — Реддл удовлетворённо вернулся обратно в койку.       Судя по настенным часам, время было очень позднее. Беспамятство Тома длилось больше двенадцати часов.       Запустив пятерню в чёрные волосы, юноша, недолго думая, стал одеваться, чтобы сходить хотя бы почистить зубы, и, когда он уже с головой окунулся с тёплый ворот мягкого свитера, ему на ум пришла невообразимая шалость.       Для этого придется пробраться в девчачье крыло через гостиную, и если сиамские цирковые близняшки Роузхилл еще не ушли со своего портрета, то они заклеймят Реддла жуликом и прощелыгой. Но Роджерс заслужила возмездия, так что, отбросив сомнения, юноша выхватил из-под подушки палочку.       В полной боевой готовности и с бурлящим задором в жилах, парень выскользнул из комнаты, спускаясь по лестнице вниз и стараясь не издавать лишнего шума.       В общей гостиной потрескивал и тлел догорающий камин, ажурные лампадки на цепочках вяло покачивались из стороны в сторону, а жирный енот одного из второкурсников сладко посапывал на подлокотнике изумрудной софы, видимо, налопавшись ароматных груш.       Том на цыпочках прошел за спиной дремлющего животного и направился к пустому портрету в простом сером багете с двойным подрамником. Внутренне ликуя, он хотел было уже поставить ногу на первую ступень лестницы, ведущей в девчачьи спальни, как услышал рычание и скрежет маленьких когтей об обивку. Только и успелось, что повернуть голову. Вмиг на темную шевелюру волшебника набросилось мягкое, но цепкое тельце.       — Отвяжись! — старался скинуть с себя енота мальчишка, но наткнувшись спиной на дверную ручку, бросил эту затею, схватился за косяк и юркнул внутрь общей женской ванной, тут же подбегая к раковине и отворачивая вентиль.       Зверек взвизгнул, полез выше и, оттолкнувшись от спины парня, убежал прочь, оставляя после себя только зловонный запах. Немытый грязнуля больше всего на свете боялся обыкновенных гигиенических процедур, поэтому слинял, как только намочил пушистый хвостик. Или дело было совсем не в воде…       — Выпусти меня… — гулко пронеслось по всем сторонам ванной комнаты. — Выпусти меня.       Реддл завертелся, ища источник звука, но, сделав несколько шагов обратно к раковине, понял, что шепот раздается из сточных труб, прямо из слива, глубоко ныряя металлическим эхом в канализацию.       — Выпусти…       Побелев от страха, юноша стал отступать от замурованного в стены шепота и, когда хотел было уже вернуться в спальню, услышал:       — Том Марволо Реддл.       Практически никто не знал его второго имени, данного в честь деда по материнской линии. Он и сам узнал о том, что является потомком древнего магического рода, совсем недавно. Никто не мог так шутить, а никто бы из сведущих не стал. Это чересчур.       Ватные ноги сами понесли парня на выход из гостиной. Как только проход выпустил его в темное подземелье, он прислонил ладонь к каменной кладке и, почувствовав вибрацию, стал пробираться дальше, туда, где усиливалась тряска стальных труб.       Окна, потолок, провалы в рекреациях, подсвечники, гобелены, длинные ряды дубовых столов и стульев в классных комнатах. Звук шел ото всюду, он застревал в мозгу, словно поднимался из самых глубин человеческого сознания и растекался во венам, лишая рассудка. Все перед глазами плыло, все шло юзом, кренилось и рябило.       Голос шипел, словно радиопомеха, и резал перепонки, причиняя почти физические страдания, пока парень не вышел к госпиталю, в котором слабо горели настенные факелы и пахло едкими медикаментами. Шепот оборвался также внезапно, как и появился, а зачарованный его гипнотическим тембром волшебник дернулся, приходя в сознание и не сразу понимая, куда нелегкая его принесла в этот раз. Абсолютная тишина. Только цокот сверчков под потолком. Полумрак и одна единственная открытая настежь палата. Больничное крыло.       Возможно, не стоило ничего предпринимать, возможно, стоило скорей возвращаться и трусливо накрыться одеялом с головой до самого рассвета. Возможно, никакого зовущего его голоса не было и в помине, но что-то же это должно было означать, правда? Шизофрению в начальной стадии или же то, что его разыгрывают по-крупному. Проверить точно стоило, хотя в книгах такие жуткие ночки обычно плохо заканчивались, стоило герою сунуть свой длинный нос в самую гущу событий.       Трясущимися руками отодвигая клейкую занавеску, юноша вошел в помещение и не увидел ничего из того, что рисовало секунду назад его воображение. Ни крови, ни покойников, ни даже хотя бы легкого бардака...       Посреди белой простыни, накрытая легким бежевым пледом лежала Хлоя, с растрёпанными тёмными волосами и лёгким румянцем на щечках, густо покрытых веснушками. Девушка не выглядела больной, но, кажется, жар еще не спал — на её лбу выступали капельки пота, а губы были до того сухими, что покрылись мелкими трещинками. Губы.       Том снова тяжело вздохнул и потрепал себя по затылку, вообще не понимая зачем сюда пришёл и куда теперь себя девать. Она не могла устроить этот спектакль. Не могла его сюда привести. Откуда же было взяться тому «продирающему до костей» шепоту?       — Я думала, это медсестра.       Парень подпрыгнул и сконфуженно уставился на проснувшуюся ведьму, что уже с любопытством разглядывала его скрюченный силуэт. Светлые ресницы захлопнулись, открылись снова и захлопнулись опять, а юноша не мог даже пошевелиться, замерев и проглотив от испуга все известные ему приличные слова. Нужно было что-то такое придумать… Что-то логичное и не пугающее. Что-нибудь нейтральное, чтобы не вызывать никаких эмоций и завтра, возможно, совсем не вспомниться. Главное, не показаться ослом... Голова загудела от пролетающих в ней мыслях на метлах, но все они остановились и разом рухнули, когда в стенах госпиталя прозвучал звонкий девичий смех:       — Ты что, не в состоянии нафантазировать хоть какую-нибудь причину своего появления в моей палате после полуночи? Скажи, что живот разболелся, и пришел за микстурой.       — У меня не болит живот.       — Тогда сопли замучили.       — Я не простыл.       — Вывихнул ногу.       — Все с ней в порядке, — возмутился Реддл, уже расслабившись, а француженка еще больше рассмеялась, скидывая плед и занимая сидячее положение.       — Хлоя Авале, — протянула она тонкую ручку, и парень её слегка сжал, чувствуя под ладонью горячую кожу девушки.       — Том Реддл.       Глаза Хлои хитро блеснули, и она начала постукивать пальчиком по сережке в носу, о чем-то явно не на шутку призадумавшись. «Скорее всего об игре слов», — решил юноша. Для иностранцев это всегда было забавным — слышать его фамилию. Она переводилась, как «загадка».       Надо было выплывать из всего этого дерьма.       — Как тебе Англия? — вдруг спросил слизеринец, не зная, чем еще заполнить неловкое молчание. Обычно так спрашивают про погоду.       — Как и всегда, я здесь родилась, но мама вскоре устала от унылого Лондона и перевезла нас на Корсику, подальше от шумных городов. Ну знаешь, лавандовые угодья, целые пахоты, засеянные подсолнухами, маленькие домишки с цветной черепицей, бескрайнее море…       — Никогда не видел море.       — Тебе бы понравилось… — нахмурив брови, девушка собрала на коленках плед и показала на край кровати, приглашая ночного гостя сесть; тот послушно плюхнулся на мягкий матрас и снова зачесал клятый затылок. Скорее всего, это было что-то нервное, но Том не был уверен. Возможно он подхватил от кого-нибудь вшей.       — Почему же ты вернулась?       Неудобный момент, который, кажется, не стоит затрагивать в первый же день знакомства, но ничего не поделаешь — все и так уже давно шло кувырком, выбирать было особо не из чего, а интерес зудел во всех щелях. Да и кажется, что память этой девчонке отшибло напрочь, раз она до сих пор не признала в Томе того, кого... Или для неё это было в порядке вещей? В общем, катись оно всё.       — Больше меня во Франции ничего не держит, — уклончиво бросила Хлоя, убирая со лба налипшую челку. — Тебе не жарко?       А вот появился и повод убраться отсюда.       — У тебя температура, я позову кого-нибудь и попрошу лекарства. Подожди здесь.       — Не нужно, — ведьма поймала парня за рукав свитера, возвращая его на место, и постаралась придать себе совершенно здоровый вид, улыбнувшись. — Я порядке, а тебя могут наказать за прогулки после отбоя. Останься. Здесь так...       — Какое тебе до этого дело? — почему-то усмехнулся Том. — Чем меньше у Слизерина баллов, тем больше шансов у Когтеврана занять первое место в гонке факультетов.       Звучало жалко, но по сути так оно и выходило всегда. И чем раньше Хлоя поймет, что они с Реддлом совсем не приятели, тем быстрее прекратит спасать однокурсниц, целовать незнакомцев, и быть милой даже с теми, кто прокрадывается в её палату тёмной ночью…       Эти мысли сами собой пришли, даже не постучавшись. Том почему-то невзначай подумал, что сейчас даёт повод новенькой одиночке зацепиться за его руку и докучать на протяжении всего семестра. И тогда точно бардовские песни про них сложатся в целый сборник лирики. Тогда зачем он сюда вообще приходил? Дебильный и преждевременный порыв авантюризма. Это просто наивная девчонка с идиотской сережкой в носу, которая почему-то его не помнит. И голоса все эти от недосыпа.       — Мне пора, — пробубнил юноша себе под нос, не дожидаясь ответа, и судорожно расправил одеяло на ногах ведьмы. — Только попробуй проболтаться.       Он достал из внутреннего кармана палочку, рассёк ей воздух, а ночные горшки с суденышками задребезжали так, что стало закладывать уши. Юркнув за створку входной двери и дождавшись, пока в палату вбежит перепуганная дежурная медсестра, Том оглянулся на девушку и скрылся в тени ночных коридоров, потирая почему-то похолодевшие пальцы рук.       Что-то было в её взгляде болезненное в последний момент или так могло показаться. Страх? В любом случае, плохой затеей было вообще начинать с ней любезничать. Совсем скоро француженку выпишут, она наслушается всяких грязных сплетен и сложит свое собственное, уникальное мнение о своем новом знакомом, которое точно не приведет ни к чему хорошему. Лучше вообще не попадать в лучи её популярности. Так безопасней. Так правильней. Нет в ней ничего из того, что могло бы быть интересным и привлекательным…       Почему он вообще думает о её привлекательности? К черту её и этот её противный картавый акцент! К черту всё любопытство! Какого Мерлина она вообще вдруг строит из себя такую милашку? Да лучше бы его жаба облизала в тот день…       Остановившись посреди подземного тоннеля, парень вдруг скрипнул челюстью, вспоминая Куки Роджерс, что говорила про него минувшим днем и оторопело охнул, чувствуя себя полным кретином.