На ночь глядя

      Леонардо заплакал. Впервые за сколько лет, не сдерживаясь, громко, навзрыд. Он и не боялся, что его услышат — забился под тонкий навес на крыше возле лифтовой шахты. Прижимаясь щекой к холодному, влажному кирпичу, скреб его пальцами. Замер на мгновение, вдруг позабыв, что выгнало его стылой ноябрьской ночью из дома, под проливной дождь. Глядел, как каменная пыль остается на пальцах и под обгрызенными ногтями. Крошка была твердая, грубая. Красная… И, не выдержав, прильнув к стене, пряча лицо, Леонардо вновь зарыдал.       — Раф… Раф, ты что делал в моей комнате? — Леонардо удивленно взглянул на брата. Тот едва заметно вздрогнул, закрывая за собой дверь в спальню старшего. Но, когда обернулся, ухмылялся довольно и вместе с тем равнодушно.       — Искал свою бандану.       — Что за глупость? Почему ты искал свою вещь среди моих?       — Потому что в моей комнате ее нет, Майки не брал, Донни тем более. И я решил спросить у тебя. Но ты, как всегда, был занят с отцом.       — Поэтому, чтобы не отвлекать меня вопросами, ты решил поискать ее в спальне самостоятельно? — холодно уточнил Леонардо.       Он ненавидел, когда кто-то трогал его вещи: перекладывал тетради и книги с тех полок, где им надлежало быть; менял местами его снаряды в додзе; переставлял пакетики с травяными чаями, которые кроме него никто не пил. В любом случае, не нужно было снимать отпечатки пальцев, чтобы узнать главное: занимались этими мелкими хулиганствами или Рафаэль (по упрямству), или Микеланджело (по недомыслию). Донателло знал любовь старшего к порядку и был с ним солидарен. А Рафаэль за тринадцать лет жизни под одной крышей усвоил, что порядок — единственная слабость Леонардо. Слабость, не зависящая от лидера, какая-то психическая аномалия. Любая мелочь, брошенная где ни попадя, наткнись на нее Леонардо в расстроенном или рассерженном настроении, могла выбить его из колеи. Отец переживал, глядя на сына. Но он один мог почувствовать и воспринять, отчего будущий глава семьи придает такое значение гармонии вокруг себя. Старшему сыну казалось, что только это — путь к тишине и спокойствию сначала в доме, а затем и в душе. Предсказуемость. Уверенность. Порядок. Во всем.       — Да, ты прям экстрасенс, братишка! — весело отозвался темперамент.       — Скажи мне, пожалуйста, — Леонардо устало прикрыл глаза, пытаясь себя подготовить. — Там теперь срач, да? Ты все перевернул, переложил, перемешал? Рафаэль, одно мне объясни: зачем? Плохо тебе, что ли, оттого, что я живу, как мне удобно? Разве тебе это как-то мешает?       — Ох, Лео, бога ради, заткнись! Не хватает мне только твоей проповеди среди бела дня, — хулиган сморщился, мгновенно растеряв благостное расположение. — Я ничего не трогал, в твоей идеальной комнатке идеальный порядок! Угомонись! На вон, — и он с силой распахнул дверь, так, что полотно врезалось в стену. Леонардо опасливо заглянул внутрь. Брат не обманывал: действительно, все было на местах. На первый взгляд. — Я не нашел свою бандану в твоих чистых вещах в шкафу, значит, она не у тебя. Зачем переворачивать твою комнату? Чокнутый параноик, зачем я вообще к тебе поперся… — и он зашагал по лестнице вниз, в гостиную.       Леонардо стоял на пороге, напряженно глядя в помещение. Рафаэль, взрослея, становился буен и горяч. Совершенно непредсказуем! Иногда он напоминал цунами: врывался с криком и грохотом, крушил все вокруг себя и, нашумевшись, исчезал в темных канализационных тоннелях. И все это без видимой причины. Донателло долго и терпеливо зачитывал братьям статьи о переходном возрасте и взрослении. Но Леонардо не понимал, почему Майки и Донни могут взрослеть без истерик и безумств, а Раф не может. Успокоившись, возвращаясь домой, хулиган делал вид, что ничего не произошло. Это особенно раздражало старшего брата. Но на вопрос, не считает ли нужным Рафаэль извиниться, Лео получил категоричный ответ: «Я никогда не говорю слово „прости“, заруби себе на носу». Иногда братьям казалось, что Рафаэль просто забывал обо всем случившемся. Донателло с грустной улыбкой замечал, что, возможно, для громадных мутировавших черепах девиантое поведение является нормой. И теперь Леонардо, глядя в свою комнату, искал внешние признаки неуемного нрава младшего — что там опять устроил брат.       Вечером мутант спускался в гостиную в прекрасном настроении. Худшие опасения не подтвердились, в спальне действительно царил порядок, Рафаэль оказался молодцом. Хулигана старший заметил еще с лестницы — Раф читал спортивный журнал, лежа на диване. Подумал, не похвалить ли, но побоялся сглазить и промолчал. Донателло и Микеланджело, устроившись напротив друг друга в креслах, играли в слова. Умный черепашка легко придумывал существительные на заданную букву и тему, Майки норовил подсмотреть в словарь, не столько из-за недостатка знаний, сколько просто от баловства. Присев на подлокотник к Микеланджело, весело поинтересовался:       — Как успехи? Побеждаешь?       — Если бы, — рассмеялся младший. — Я в этом турнире точно проигравший! Вот если бы мы плевались бумажками через трубочку — кто дальше, я бы точно победил! А так дохлый номер!       — Ты просто ленишься напрягать память, — ласково улыбнулся Донателло. — У тебя прекрасный словарный запас, нет необходимости постоянно нырять в справочник.       — Знаешь, если бы у меня был шанс встретиться в финале с кем-то, кроме тебя, я бы еще понапрягался. А так что толку? — добродушно заметил младший. — Сейчас выиграю — так потом ты меня точно такими словечками забросаешь, что я спать плохо буду!       Старшие рассмеялись.       — Кстати, неплохая мысль. Можем и мы подключиться, — неожиданно раздался голос Рафаэля из-за журнала.       Удивленные, трое черепах обернулись, но хулиган не опустил издание, скрывал за ним лицо. Лежал расслабленно, лениво покачивал одной ногой, перекинутой через спинку дивана. Даже не изменил барской позы. Леонардо нахмурился — что-то странное почудилось ему в голосе брата. Странное и привычное. Опасное. По в который раз неизвестной причине Рафаэль нарывался на скандал.       — И против кого ты хочешь сыграть? Только чур не я — мой могучий интеллект сотрет тебя в порошок, — зубоскалил Майки.       — Лео еще не участвовал, — спокойно отозвался задира. — С ним и попробуем. Раунд-другой.       — А потом победители? — догадался Микеланджело. Леонардо и Донателло переглянулись поверх его головы, Донни только пожал плечами, недоумевая. Рафаэль никогда не питал интереса к таким забавам.       — Да, Майки. А потом победители, — Рафаэль отложил журнал. Леонардо смотрел, как медленно и осторожно брат закрывает страницы, как кладет глянец на подушку. И это Раф, который всегда швырял вещи в неизвестном направлении, не заботясь ни об их целостности, ни о том, принадлежат ли они ему вообще. Уселся удобнее, потянулся. И неожиданно зло усмехнулся, — ты что, боишься? Проиграть боишься, да?       Леонардо хотелось только спросить, что он сделал младшему на этот раз. Но вместо покорности неожиданно всколыхнулась в душе горькая обида. Да сколько можно?! Сколько он будет терпеть, молча сносить необоснованные нападки? Подставлять щеку, лоб, панцирь — все, что пожелает ударить брат, хоть физически, хоть морально? Должна же быть у него гордость, в конце концов! Он самый старший, значит, остальным пора вспомнить о субординации!       — Рафаэль, в любом состязании на эрудицию проиграть тебе может разве что зубочистка! — Леонардо старался зацепить побольнее, искал бреши в защите. Но Рафаэль то ли не почувствовал шпильки, то ли тщательно скрыл. Поднялся, подошел вплотную, подзадорил:       — Так давай посоревнуемся, братик, — и, склонившись к самому уху старшего, яростно прошептал, — не посрами отца! Ты его надежда, так давай, не ударь в грязь лицом!       Леонардо вздрогнул, уставился на хулигана недоуменно. Это были его собственные печальные, тяжелые мысли относительно будущего семьи. По крайней мере, в своем сердце мутант надежно сберег их. Откуда тогда?.. Ерунда какая-то. Тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Дежавю, не иначе. Усмехнулся.       — Что ж, я готов. Донни, давай букву и тему.       — Пусть будет «М». А тема, — Донателло взглянул на Майки и неожиданно улыбнулся, — качества характера. Или не так… характеристики человека. Существительные. Вперед, начинает Лео!       — Мудрость, — легко сориентировался мутант.       — Мнительность, — медленно выговаривая слово, без запинки отозвался темперамент.       — Мужественность.       — Мелочность.       — Мягкосердечность.       — Меркантильность.       — Мечтательность.       — Малодушие.       — Миролюбивость.       — Мстительность.       — Раф, тебе не надело? Ты как будто Лео претензии высказываешь, — рассмеялся Микеланджело.       — Зришь в корень, мелкий, — недобро ухмыльнулся хулиган. — Именно этим я и занимаюсь. Жду, когда до Леонардо дойдет, наконец. Но, видишь, ты оказался сообразительнее. Распознал в характеристиках нашего старшего брата. Ты удачно подгадал с темой, а, Донни. Как раз об этом и собирался поговорить сегодня.       Братья замерли. Леонардо почувствовал, как кровь прилила к щекам, замутило, стало трудно дышать. Никогда еще он не видел брата таким злым, никогда еще не слышал в свой адрес столько неприятных слов. И было бы за что! Неужели Рафаэль не видит, как сильно любим всей семьей? Что, что заставляет его постоянно искать причины для ссоры? Что за гадость он придумал сегодня?!       — То есть все, что ты сказал — в мой адрес?       — Да. А еще ты лицемерный говнюк, Лео. Но это так, за пределами нашего с тобой соревнования.       — Для такого заявления должны быть серьезные аргументы, — сурово заметил Донателло, поднимаясь и жестом останавливая дернувшегося Микеланджело, чтобы не вмешивался. Леонардо уже неоднократно замечал, что из спокойного, начитанного брата в сложных семейных спорах получался превосходный, справедливый и мудрый судья. Его авторитет как-то незаметно вырос, а суждения и высказывания стали весомыми. Даже для Рафаэля. Только Донателло точно не замечал этого. Он никогда не пользовался своим влиянием просто так и, если уж вмешивался, то по действительно серьезному поводу. Как сейчас. — Если у тебя их нет, лучше извинись, Раф. Ты перегибаешь палку.       — Донни, Донни, Донни. Мой глупый умный Донни, — ненатурально улыбнулся Рафаэль. — Тот, кого ты защищаешь, тебя ни во что не ставит. Ты же сидишь целыми днями взаперти и вообще не соображаешь, что происходит вокруг. Майки — несерьезный дурачок. Я в его глазах вообще бешеное животное, которое, похоже, стоит пристрелить. Он один, наш Леонардо, надежда отца и, не будем мелочиться, всего человечества!       — Раф, что ты несешь? — усмехнулся Майки. — С какого потолка ты это выдумал?!       — Если бы с потолка, мелкий, — и Рафаэль потянулся к журналу. Не церемонясь, схватил за корешок и вытряхнул то, что было скрыто среди страниц, на диван. Леонардо похолодел. Среди подушек, желтея вывернутыми страницами, исписанными ровным, красивым почерком, лежал его дневник. Рафаэль, увидев, как изменилось лицо брата, победоносно ухмыльнулся. — Что, узнаешь издание? Почитали бы вы, братцы, ахнули бы. Какой наш Лео прекрасный прозаик! Какими красочными эпитетами нас, тупоголовых пресмыкающихся, он наделяет! Да что там — вон они, мемуары, в открытом доступе! Почитайте, хлебните правды! Что же скрывается за его мирным голосом и сладкими словами? Пренебрежение и презрение к нам, несовершенным и негодным!       — Где ты его взял?! — Донателло мгновенно все понял. Руки его сжались от гнева в кулаки, лицо побелело. Даже будучи подростком, с трудом справляющимся с натиском эмоций, Донни оставался честен. Если Леонардо пожелает, он сам даст в челюсть младшему брату, не ему, Донателло, вмешиваться в чужой спор. Если отец сочтет нужным, он накажет Рафаэля. И не столько злость на темперамента руководили младшим, сколько горечь и безысходная, тупая боль. Отчаяние разочарования. Хулиган мог быть кем угодно, но не вором. Никто из их семьи не мог пасть так низко, они же друг другу доверяли! Как теперь спокойно оставлять открытой комнату, даже если нечего скрывать? Как не думать о том, что равнодушные, жесткие пальцы Рафаэля перебирают дорогие сердцу вещи?.. Нельзя было и помыслить об этом. Однако вывернутый дневник свидетельствовал об обратном.       — Украл, — оскалился Рафаэль, подтверждая. — Из его комода! Сегодня днем! И зачитался!       — Это подло — то, что ты сделал!       — Да, Раф… Ты чего-то правда слишком, — нехотя пробормотал Майки.       Ниндзя старался не глядеть на дневник брата, ему становилось неловко. Не возникло любопытства, сейчас не хотелось ухватить тетрадь даже из озорства. Наверное, потому, что Донателло от злости и досады готов был накинуться на старшего брата. Потому что хулиган вконец обнаглел. Потому что Майки считал его лучше, чем он был на самом деле. А у Леонардо от стыда на глаза наворачивались слезы. Неожиданно мутант попятился, точно не слыша звавших, останавливавших его братьев (всех, кроме, разумеется, Рафаэля), а потом развернулся и опрометью кинулся прочь из дома. Майки сорвался следом, его опередил Донателло. Но Лео, владевший небольшим арсеналом приемов в совершенстве, скрылся. Точно провалился куда-то, даже не под землю — сквозь канализационные коллекторы. Пропал.       Вернувшиеся в гостиную мутанты не обмолвились ни словом. Донателло хотел отчитать Рафаэля, но и того не оказалось в убежище. Гений проверил комнату брата — она пустовала. Темперамент, а вместе с ним и дневник Леонардо исчезли.       Леонардо плакал. Закрывая руками лицо, горько и безутешно.       Он действительно вел дневник, считая, что в доме не с кем поговорить о терзавших его мыслях. Донателло всегда был увлечен собственным техничным, правильным миром порядка и механики. Он любил порассуждать на отвлеченные темы за чашкой чая в гостиной, но изредка и только затем, чтобы придумать, как еще улучшить и упростить их жизнь. Микеланджело тоже всегда был при деле. Сумасшедший ураган звуков, запахов, движений, идей носился по дому без остановки. Усадить его в кресло, чтоб поговорить о чем-то нематериальном, было очень сложно. То, чего Майки не мог сжать в любопытных пальцах, пнуть ногой, увидеть огромными счастливыми голубыми глазами, не существовало. Произносить при нем слова «жизнь», «будущее», «перспективы» не имело никакого смысла. Просто потому, что та самая жизнь заключалась для него в текущем моменте — в куске пиццы, в любимом фильме, в любимом брате, в отсутствии или наличии идей новых шуток. Но только не в эфемерном, призрачном завтра.       Леонардо никогда не пытался разговаривать с Рафаэлем, потому что знал наверняка: темперамент ничего не поймет. Не потому, что глуп или неопытен — просто потому, что он другой. Мысли Рафа всегда были подобны векторам: вот начало, вот конечная точка, вперед, не замечая препятствий. Во всех играх он и Майки были прекрасными исполнителями, силовиками, но никудышными стратегами. Видели игровое поле, но не могли просчитать ходы. Да и в жизни действовали наверняка, напрямик, иногда успешно врезаясь лбом в стену рядом с открытой дверью. Рафаэль к тому же, в отличие от Микеланджело, не стремился развить пространственного мышления, а его воображение не заходило дальше боевых побед. Он не видел того, что знал наверняка отец. Того, что медленно и страшно открывалось Леонардо. Того, о чем пока смутно, но все же догадывался Донателло.       Майки и Раф ждали будущего, такого же открытого и наполненного жизнью, как они сами. Никто бы из них не поверил, скажи Леонардо, что их ждет мертвое будущее. Как болото - неподвижное, темное. Он много думал о том, как сделать родных счастливыми — без города, без путешествий, без друзей, без людей, без солнца. Он знал, что отец придумал для них великолепную игру в бесстрашных ниндзя, скрывавшихся под покровом ночи, остававшихся невидимыми потому, что они так хотят. И только Леонардо разгадал замысел отца. Они не хотели. Они были обязаны скрываться. Вся их будущность напоминала спрятанную в конфете неожиданно горькую начинку. Игра длиною в целую жизнь. Сложнейшая, многоходовая комбинация, требующая все новых и новых поворотов сюжета, уровней, переходов, бонусов, очков. Динамичная, не имеющая права прекращаться. А после смерти отца, когда забота о семье ляжет на его, Леонардо, плечи, игра должна будет продолжиться. Несмотря ни на что. Да, только на него и надеялся мастер Сплинтер, зная, кому придется стать ведущим на следующий кон…       — Ревешь, как девчонка! Смотреть противно! — презрительный голос Рафаэля заставил старшего содрогнуться всем телом. Не оборачиваясь, Леонардо только крепче прижал ладони к лицу, пытаясь унять судорожные всхлипы. Вздрогнул снова, когда на мокрую от дождя крышу, прямо ему под ноги полетел дневник. — На свою повесть, пиши дальше. Уморительное чтиво! Потом еще почитаю!       Рафаэль, сощурившись, смотрел на брата. Стоял под косыми струями ледяного дождя, ждал. Леонардо всегда давал отпор. Ты ему слово — он тебе двадцать. И еще пять потом. И то, что сейчас старший, сжавшись, тихо плакал, не открывая лица, не на шутку встревожило хулигана. Нет, обида не прошла, но к ней примешался липкий страх. Кажется, он действительно переборщил. Медленно закрадывалось в душу и разум осознание того, что случилось что-то непоправимое. Единственное, что оставалось — развернуться и уйти, потому что Лео вряд ли ответит на подначивания, вон как раскис. Но что-то удерживало, и, замерзший и злой, Рафаэль топтался, пристально следя за братом. Наконец, старший медленно отнял руки от лица. Заплаканный, но странно собранный и как будто внезапно повзрослевший, он наклонился, поднял дневник. И не без труда, с равнодушным упорством принялся рвать его. Рафаэль таращился на руки брата, а потом криво усмехнулся:       — Что, уничтожаешь улики? Бесполезно!       Леонардо молча рвал дневник. Швырял мокрые обрывки на крышу, устало глядя на хулигана.       — Неужели ты думаешь, я когда-нибудь забуду то, что ты про нас написал? — зло щурился темперамент.       Обложка поддавалась особенно тяжело. Леонардо оторвал одну половину от корешка и безжалостно раздирал ее пополам. Там не было текста, Рафаэль знал. Он прочел все от корки до корки. И то, что брат с тихой, какой-то неживой грустью рвал и ее, напугало забияку еще больше.       — Что ты молчишь? Нечего сказать?       Леонардо сосредоточенно раздирал на волокна корешок. Рафаэль не выдержал. Шагнув, выбил из рук брата истерзанную обложку. Захотелось еще и отвесить затрещину, чтобы оживить, встряхнуть старшего. Тот медленно поднял на Рафа потухший взгляд.       — Ты готов меня слушать?       — Зависит от того, что ты скажешь, — огрызнулся хулиган. — До этого не нашлось никакой информации для меня!       — Я действительно написал все, что ты озвучил. Только ничего из того, что ты вложил в мои слова, я никогда не подразумевал. Я не хочу, чтобы Донателло, Микеланджело или ты чувствовали себя хоть в чем-то несчастными. Да, Донни занят опытами и наукой, Майки — дурачествами и шутками, ты — тренировками и развлечениями. И я не хочу, чтобы из-за моих мыслей ваша жизнь стала иной. Из-за моих привычек. Из-за моих размышлений. Поэтому я и доверял их бумаге, а не… не тебе. Потому что мне страшно. Я до жути боюсь, как бы от услышанного Майки не растерял свою веселость, Донни — желание творить, ты — жажду жизни. Боюсь, понимаешь?       — Но с чего вдруг ты стал бояться, Лео? — Рафаэль недоверчиво смотрел на него. В его понимании все, чего стоило бояться, это тараканов. А вид Леонардо, признающегося в трусости, и вовсе не укладывался в голове. — Отец рассказал тебе что-то?       — Нет, Раф. Я сам все понял. И я не скажу тебе ни слова — на этот счет. Потому что ты примешь услышанное не к сведению, а к сердцу — чересчур близко. Как ты уже понял, мы видим мир слишком разно. Это не хорошо и не плохо. Это — данность. То, что для меня непостижимо и ужасно, для тебя вопрос настроения. То, что для тебя жизненно важно, для меня не имеет никакой ценности. Как показать тебе белое черным?       — Могу надеть темные очки, — хмуро фыркнул темперамент.       — Не стоит. Я найду в себе силы промолчать.       — Хуже будет, — спокойно констатировал младший. Не угрожал, просто знал.       — Да, будет. Но только мне, а не тебе.       — Считаешь, что я ничего не соображаю в ваших высокопарных…       — Нет, Раф. Как раз наоборот. Когда ты сообразишь, что-то уйдет из нашего дома. Вероятно, твоя дикая дурь, — Лео грустно усмехнулся. — А этого-то я и боюсь.       Рафаэль прошелся по крыше, остановился, упрямо сложив на груди руки. Жмурился — холодные капли текли по лицу, попадали в глаза, стыли на губах. Никогда ему не хватало терпения дослушать Леонардо, разобраться, вникнуть. Он сначала махал кулаками, потом уже думал, что махать-то надо было, только полегче и в другую сторону… Как сложно с ним, с Лео! Как плохо, когда он плачет! Точно прочитав мысли младшего, брат тихо подошел и остановился рядом. Медленно, устало опустил голову, прижавшись лбом к плечу рослого хулигана. Выше на полголовы, крупнее. Какой он большой для Лео, и какой маленький — для этого мира. Рафаэль скосил глаза на затылок брата. Он поторопился. Напридумывал. Заигрался.       — Никто из нас не сможет этого ни забыть, ни простить, — хулиган не пытался извиняться. Бессмысленность просьб о прощении была очевидна обоим. Такое не стирается из сердца, из памяти, из прошлого. Но Леонардо, медленно, глубоко вздохнув, произнес, и Рафаэль понял, что старший говорит о том, что раз и навсегда принял для себя:       — Ничего не было. Это слова, Рафаэль. Все, что ты сказал мне. А я тебе. Это только слова.