На ночь глядя

      Донателло не пользовался желтым цветом. С некоторых пор он запечатал последнюю банку с шафрановой краской и отправил ее на склад с твердым намерением никогда больше не открывать. Оставил из природной запасливости и хозяйственности, хоть и знал, что больше не воспользуется. Хватало оттенков и без того. Даже для пометок на своих изобретениях с токсичными или особо опасными веществами ученый пользовался красным и иногда черным. Но желтым — больше нет.       Леонардо избегал желтого цвета. Раздобыв кусок плотного льна, в один из вечеров старший брат обернул тканевыми чехлами все свои книги с желтыми обложками. Он тщательно следил, чтобы в доме не появлялись яркие герберы, спелые бананы и ностальгически любимая мастером Сплинтером весенняя мимоза. Цветовая гамма мира была и без того потрясающе богата, без одного фрагмента этого спектра вполне можно было и обойтись.       Рафаэль не терпел желтый цвет. Было ли это канареечное платье Эйприл, кусок лимонного мыла в ванной комнате, одуванчиковая наволочка на подушке. Хулиган всегда отличался жесткостью и категоричностью: Эйприл шла переодеваться, мыло летело в помойку, наволочка шла на тряпки. С некоторых пор ему претило все, что имело хоть какой-то намек на желтизну. В своем решении хулиган оставался решителен и тверд, как остальные.       И все потому, что Микеланджело при виде этого цвета становился молчалив и печален. Братья верили, что рано или поздно это пройдет, и что жизнелюбие Майки возьмёт верх над грустью. Но пока… пока желтому не было места в доме братьев.       — Считай! — заносчиво скомандовал Рафаэль. И принялся крутить сальто посреди пустой крыши. Донателло, стоя рядом, послушно считал вслух. Леонардо наблюдал за братьями с покровительственной нежностью, а Микеланджело, рассмеявшись, лениво растянулся на парапете. Коротко прокомментировал:       — Он будет крутиться из упрямства до тех пор, пока его не вырвет! Проверено опытным путем…       — Майки, прекрати, — Донни фыркнул, сбившись со счета. — Раф, остановись! Я не хочу созерцать твой непереваренный ужин. Все, я не считаю, слышишь?       Раф послушно приземлился на ноги, выпрямился. Взглянул на Донателло, внезапно покачнулся и, зажимая рукой рот, повалился на брата. Донни ахнул, падая, пытаясь выбраться из-под старшего, чтобы не оказаться заляпанным, а Леонардо расхохотался, наблюдая за их возней. Рассмеялся и Рафаэль, убирая руки от лица.       — Ты что, поверил, что я такой слабак?       — Ох, Раф, я думал, тебе плохо, — Донателло на всякий случай отодвинулся, сидя на крыше. Темперамент валялся рядом, дурачась и смеясь. — У тебя и у Майки розыгрыши на грани смешного и отвратительного! Нельзя же так!       — По поводу перечня всего, что нельзя, лучше обратись к Лео, — добродушно отозвался Рафаэль. — А у нас с Майки территория без запретов…       — Знаешь, Раф, как такая территория называется? — отозвался Леонардо. — Ха Ши!       — Мог бы придумать что-нибудь забавное. Например, земля Ремня и Подзатыльника, — подшучивал хулиган.       — Что-то ты не в меру разошелся, — старший улыбнулся.       — Это у него после зимы переизбыток энергии. Предлагаю посоревноваться, — Микеланджело спрыгнул с парапета. Принялся показательно разминаться. — Только как-нибудь интересно. Смотри, Раф, — ухватив брата за руку, подтащил к краю крыши. — Видишь, в переулке старые балконы? Предлагаю гонки по вертикали! Кто проиграет, тот…       — Выполняет все желания победителя целые сутки! — довольно ухмыльнулся Раф, предвкушая победу.       — Идет! Лео, топай сюда, будешь судить. Донни, ты давай туда, в конец улицы, на финиш!       Леонардо стоял на старте, опираясь ногой о парапет и сложив руки на колене. Ему было любопытно: все-таки в ловкости Микеланджело и Рафаэль заслуженно делили первое место, иногда даже он, наделенный прекрасной реакцией, и Донателло, грациозный и стремительный, как балетный танцор, не поспевали за ними. Леонардо до сих пор с тайной завистью наблюдал, как легко Майки ходит по тридцать второй арматуре, сваренной на кровельных ограждениях, как прекрасно младший брат держит баланс. Да и Рафаэль, чуть только замечал, что мелкий взял новую высоту, немедленно старался его догнать и даже опередить. Он научился ходить на руках по самым опасным карнизам на старых домах, чем нередко пугал остальных братьев. И сейчас, глядя на соперников, Леонардо ожидал только одного: диверсии. Со стороны любого из них. Просто потому, что иначе первое место пришлось бы делить пополам.       — Я тебя сделаю! — весело воскликнул Микеланджело.       Рафаэль обернулся на мгновение. Глаза его полыхнули ярким, шальным огнем, и Лео немедленно догадался — у хулигана уже был план победы. Он видел что-то, чего не заметили все они. Он выдумал штуку, которая принесет ему день загаданных желаний — то, что он так любил. Лидер оглядел переулок, стараясь понять, как же Раф решил вопрос своего выигрыша, боясь, как бы не вышло драки или несчастного случая. Но ничего не заметил. Только покачал головой, встретившись глазами с задирой. Но тот улыбнулся, мол, не дрейфь, Лео, все с твоим малым будет в порядке.       — На старт… Внимание… Марш! — крикнул Леонардо.       Они сорвались с крайнего балкона одновременно. Перепрыгивая с одного на другой, цепляясь руками за выступающие трубы, металлические лестницы и балконные плиты, соперники неслись к финишу. С практически одинаковой скоростью, стремительно, весело. Донателло чуть ли не пританцовывал, ожидая, кто же, кто из них первым пересечет перпендикулярный переулок, заканчивая гонку. Они были уже почти у финиша, когда случилось то, чего и ожидал Леонардо. Внезапно Рафаэль сделал мощнейший, красивый прыжок, почти на корпус выходя вперед, а потом схватил что-то с подоконника открытого окна одной из квартир. Схватил и опрокинул вниз. Майки, ни секунды не раздумывая, бросился за падающим предметом, сойдя с дистанции. Поймал. Полез к квартире, возвращая что-то большое, темное на его законное место. Глянул вслед Рафаэлю и понял, что не догонит. Леонардо, хмыкнув, устремился к младшему брату. Тот так и остался стоять одной ногой на кирпичном пояске, придерживаясь за подоконник и заглядывая внутрь, кажется, позабыв о состязании.       — Что ты застрял? — шепотом спросил Лео, приближаясь. Заглянул тоже. Перед братьями оказалась аккуратная, девичья спаленка. Шкаф с зацепленной за дверцу вешалкой, на котором висело ярко-желтое наглаженное платье. Крошечный столик, заваленный тетрадями и книгами. Полки с книгами — почти как в комнате Донателло, много книг. С фотографиями в рамках и просто пришпиленными к обоям. Комната со смешным пушистым ковром ярко-синего цвета. На подоконнике клетка с канарейкой. Это ее свалил Рафаэль, приметив еще со старта и точно зная, что Майки не даст птице разбиться. Леонардо рассвирепел: хулиган не подумал, каково будет несчастной пичуге, получившей такую встряску среди ночи. Но привлекла внимание Микеланджело не скромная обстановка и не клетка, а кровать. Кровать точно напротив оконного проема, и на ней, обнимая подушку, спящая юная девушка. Леонардо взглянул на нее, опасаясь, что проснется, но хозяйка комнаты спала крепко. Дернув младшего за руку, шепнул, — идем отсюда, вдруг заметит!       — Да… — замешкавшись, отозвался Майки. — Да, идем…       Леонардо уже удалялся от открытого окна, когда что-то, возможно, предчувствие, заставило его обернуться. Лидер похолодел. Майки уже стоял на подоконнике, осторожно обошел клетку, беззвучно спрыгнул в темноту помещения. Леонардо едва успел ухватить за панцирь Рафаэля, несшегося мимо, за младшим. Прошипел: «Не лезь!» — и ринулся к подоконнику сам. Сунулся внутрь — птица в клетке испуганно затрепыхалась. Майки стоял у стены и осторожно снимал фотокарточку. Развернулся, пряча ее за пояс, и бесшумно направился к окну. Влез на подоконник, спустился на карниз. Беззвучно снес подзатыльник от старшего. Черепахи, храня молчание, устремились как можно дальше от злополучного дома, от окна с канарейкой в клетке. Только дома трое мутантов накинулись на Микеланджело, точно всю дорогу собирались с силами и про себя репетировали речь.       — Ты что, мелкий, спятил?! У тебя в башке мозги или крошки от пиццы?!       — Майки, о чем ты только думал, я тебя спрашиваю?!       — Ты не предполагал, что у человека может случиться психологическая шоковая травма?!       Майки подозрительно молчал. Он глядел на братьев, сощурившись, но точно не слыша. Потом неожиданно кивнул и емко, лаконично бросил:       — Я больше не буду. Пойду к себе. Я… испугался. За канарейку.       Пройдя мимо расступившихся, от удивления потерявших дар речи мутантов, направился в спальню и скрылся за дверью. Прислонившись спиной к полотну, задумчиво смотрел в непроглядную темноту спальни. Ничего не видел, но перед глазами стояла маленькая спаленка, кровать и темные кудри, разметавшиеся по подушке. Подойдя к своей постели, Майки присел на край, включил ночник. Осторожно достал из-за пояса помятую фотографию. Со снимка на него смотрели прозрачно-серые глаза в обрамлении черных, густых ресниц. Правильный овал лица, подбородок с ямочкой. Чувственно приоткрытые губы. И — ореол темно-каштановых волнистых волос. Майки было странно любопытно узнать, какого цвета у спящей глаза. Впервые в жизни такая мелочь казалась ему важной. Вглядываясь в насмешливый прищур, рассматривая белую кожу, покрытую светлыми веснушками, он никак не мог понять, что же именно завладевает его вниманием. Портрет? Кудри? Шея? Ключицы? Все вместе? Он старался придумать, как она говорит и смеется, как сердится или размышляет. Что бы он мог сделать, чтобы сновидица взглянула на него так, как на фотографа, запечатлевшего ее? И мог ли вообще? Мутант вглядывался в снимок долго, внимательно, сам не зная, отчего тот настолько завладел его вниманием. Но, чем дольше Микеланджело изучал черты девушки, тем больше хотел увидеть ее — живую, в движении. Благо, найти нужное окно он сумеет без труда — по клетке с ярко-желтой канарейкой. Он знал, что не дождется даже следующей ночи, чтобы увидеть девушку снова, что из странного, жадного чувства побежит к дому на рассвете, чтобы наверняка застать ее пробуждение. Услышать звонкое пение птицы. Понимал, что теперь то, что тянет к ней, угрожает его безопасности и даже жизни. Но мысли об этом были далекими и настолько ненастоящими, что Микеланджело, любуясь портретом, немедленно о них позабыл.       Потянулись долгие дни, складывавшиеся в недели и месяцы. Но Майки точно не замечал течения времени, все для него было однообразно и проходяще, кроме вечеров и рассветов, проведенных на заветном карнизе. Карнизе, с которого было видно окно с клеткой, с желтым чирикающим комком перьев. Микеланджело не утратил веселости и беззаботности, но все чаще норовил скрыться от братьев, чтобы побыть в одиночестве. Он не отдалился от семьи, но стал подозрительным, приучив себя запирать собственную комнату от любопытного носа Рафаэля. Майки не стал слабее и невнимательнее, но все чаще мысли его были заняты не семейными спорами, тренировками или привычными развлечениями. Даже себе мутант не решался признаться, что влюблен. Одно было для него ясно: он ждал чего-то, что не могло произойти. Все острее ему требовалась хоть какая-то развязка, все сильнее становилось желание показаться на глаза красавице. И все чаще он приходил в отчаяние оттого, что знал — этого он не сделает никогда. Подать ей знак, намекнуть о своем существовании, значило обмануть. Надежда на несбыточное должна была оставаться только у него. А девушка — пусть спит и видит сны. Сны о принце, а не о монстре. И, просыпаясь под пение крошечной канарейки, пусть ждет встречи с мечтой, а не с кошмаром.       Майки начал обходить зеркала. Он больше не засиживался в ванной комнате, не разглядывал себя в стеклах небоскребов, когда на вечерних тренировках братья останавливались на просторных террасах. Собственное отражение стало ему неприятно, взгляд ярко-голубых глаз пугал. В них поселилась такая безысходная боль, что Майки тяжело становилось глядеть на себя. Кроме того, зеленая кожа, покрытая светлыми ниточками шрамов, костяные пластины со сколами — то, что всегда казалось ему воплощением мужества и силы, теперь навевало мысли о глупости и неловкости обладателя. Корявая зеленая черепаха. Не больше. Майки не знал, что и восемнадцатилетние молодые люди, его ровесники, часто испытывали на себе муки безответной влюбленности, не знали, что делать с собой и с ней, терзались и страдали. Ему казалось, что такая незавидная участь постигла его одного. И однажды Микеланджело не выдержал.       — Донни, можно к тебе? — он тихо поскребся в лабораторию. Донателло удивленно обернулся, отстранившись от микроскопа. Спросил тревожно:       — Тебе нездоровится?       — С чего ты взял?       — Обычно вы с Рафом выбиваете двери ногой, а не стучитесь, — заметил ученый. — Что случилось, Майки? Ты в последнее время сам не свой. Я могу что-то сделать для тебя?       — Не знаю, — Майки хмуро глядел на брата. Уже жалел, что вообще пришел. Но если не Донни, то ему вообще никто не поможет, и мысли — эти постоянные, навязчивые мысли! — изведут его окончательно. Кроме того, брат, кажется, пытается робко ухаживать за Эйприл, значит, может понять. Или хотя бы просто выслушать. — Наверное. Мне тоскливо так, Донни! И одновременно хочется орать от радости. Может, у меня того… крыша поехала?       Донателло взглянул на брата, а потом неожиданно улыбнулся.       — Покажешь?       — Что? — Майки опешил.       — Фотографию. Лео сказал мне, ты за ней забирался в комнату. Покажи. Пожалуйста.       Майки, который всюду таскал с собой фотокарточку, осторожно вытащил ее из-за пояса, уже порядком помятую, и протянул старшему брату. Донателло взглянул на снимок, молчал, задумчиво покусывая губу. Вернул, тихо вздохнув: «Красивая». Посмотрел на брата с грустью и пониманием, склонив голову к плечу.       — Ты не сошел с ума, Майки. То, что с тобой происходит, вполне нормально. Правда, и печально, весьма.       — С тобой… тоже?       — Да, тоже. Могу сказать, что Рафаэлю и Леонардо пока везет больше, чем нам с тобой. С одной стороны, то, что ты чувствуешь, прекрасно. Это — стимул, желание жить. Но с другой, ты должен понять, что у нас нет надежды на счастье — простое человеческое счастье. Чем быстрее ты смиришься с этой мыслью, тем лучше, брат. Мы не люди, и такие девушки, — Донателло осторожно кивнул на фотокарточку в руках Майки, — они не хотят встречи с нами. Скажу тебе больше — они ее боятся.       — Но Эйприл…       — Эйприл другое дело. Мы — ее товарищи, ее друзья.       — А как же ты…       — И я, — с нажимом произнес Донателло, — всего лишь ее друг. Все, что тебе нужно сделать, Майки, перестать бегать к этому окну. Видеть ее как можно реже — вот залог твоего спасения от по-настоящему едущей крыши. Верни фотокарточку. И, как бы жестоко не звучали мои слова, выбрось все мысли о девушке из головы. Поверь мне, я не хочу, чтобы ты мучился, как я. Если бы только мог, я запретил бы Эйприл появляться здесь. Но у меня нет на это права. И тебе куда проще отказаться от наблюдения за жизнью этой девочки, чем мне.       Микеланджело молчал. А потом неожиданно выпалил:       — Я хочу в ней разочароваться! Чтобы не думать о ней, как о чем-то прекрасном…       Донателло устало усмехнулся. Опустив голову, глядел на свои руки.       — Попробуй, Майки. Попробуй. И, если не получится, придумай для себя какую-нибудь историю о ней, такую, чтобы раз и навсегда убедиться в том, что она тебе не нужна.       Микеланджело ничего не ответил, уходя. Постарался внять совету Донателло, но понял, что не сможет. Ни выдумать о девушке небылицу, ни перестать проводить ночи и рассветы на карнизе, недалеко от ее окна. Это было выше его сил. Он давал себе зарок, призывал всю силу воли, какая только была, но… не справлялся. Раз за разом клялся себе, что в последний раз наблюдает, как она поднимается рано утром и первым делом присаживается на подоконник, что-то тихо говоря канарейке. Обещал, что в последний раз высматривает на подоконнике ярко-желтую птицу в надежде услышать ее звонкий, переливчатый свист. Убеждал себя, что уже гораздо меньше зависит от фотокарточки, с которой на него глядели прозрачные серые глаза. Но все равно снова и снова нарушал данное себе слово. И судьба сжалилась над мутантом. Однажды вечером окно оказалось закрыто, а клетка с канарейкой исчезла. В маленькой комнате теперь жил молодой человек. Нечесаный молодой человек с барабанной установкой.       Потянулись долгие дни, складывавшиеся в недели и месяцы. Майки спрятал фотокарточку в ящике со своими сокровищами, под кроватью, в небольшой жестяной коробочке. И с тех пор никогда ее не доставал. Долго всматривался в любой оттенок желтого, который попадался ему на глаза. Не замкнулся и по-прежнему улыбался, но точно стал старше и как будто другим. Никто из братьев не назвал бы перемены, не сумел облечь ее в слова, но каждый из мутантов чувствовал это ясно и остро.       — Не трогайте его, — тихо шептал Донателло, просяще глядя на братьев за завтраком.       — Не лезь к нему! — угрюмо одергивал Рафаэль лидера, мрачнея.       — Это пройдет однажды, — с надеждой произносил Леонардо, глядя вслед Майки, уходившему с тренировки.       Пройдет. Должно пройти. А пока… пока желтому цвету в доме братьев не было места.