На ночь глядя

      Донателло растерянно вертел в руках обгорелый листок. Этой бумаги — огрызка, опаленного с одного края — не могло появиться в доме, потому что ученый лично проследил за его отправкой. На листе остались первые строки письма, уходившие в черноту пепла. Значит, оно не было получено адресатом. Значит, оно не покидало дом. Донателло взял кочергу. Присев перед небольшой печкой, примостившейся в гараже, поворошил пепел — тонкий, легкий бумажный пепел. Его корреспонденция покоилась в старой жестяной коробке, сожранная огнем. И жег ее, разумеется, Рафаэль. Братья знают, что он, Донателло, никогда не приходит в гараж — просто потому, что ему здесь нечего делать. Только Раф облизывает свой байк с утра до ночи и иногда сутками напролет. Даже сейчас, если бы темперамент не забрал из лаборатории разводной ключ, Донни бы сюда не пошел. Не заметил упавший бумажный лоскуток на тщательно выбранной плотной бумаге. Не поднял бы его, узнав. Не.… Внутри, где-то в груди, разгоралось пламя. Никогда еще Донателло не чувствовал себя так. Обида. Гнев. Злость. Видимо, то же испытывает Рафаэль, колотя грушу. Испытывает, возможно, сжигая чужую почту. Ученый, даже не заметив, смял в руке остаток письма, замер, сжал ладонь так, что ногти впились в кожу.       Чья была затея? Чья?       Донателло вышел из гаража, тихо прикрыв за собой дверь. Хотелось разгромить ее ко всем чертям, но мутант сдерживался — еще успеет. Все по порядку. Даже сейчас.       Чья идея?       Точно не Рафа. Раф просто исполнял возложенную на него часть обязанностей. Жег письма в печке. Наверняка даже не унизил гения своим любопытством — не разворачивал, не читал. Просто рвал на части, чтобы лучше горели мелкие клочки, и кидал в жадное пламя. Не смотрел, как сворачиваются в огне ровные строчки написанных братом текстов. Просто ворошил пепел и жег. Может быть, темперамент даже не был посвящен во всю схему. Он редко интересовался подробностями, не касающимися практики.       Кто решил так жестоко пошутить?       Донателло остановился в центре гостиной, подняв голову и глядя на закрытые двери в комнаты братьев. Ему казалось, что от его взгляда деревянные полотна неминуемо должны были вспыхнуть. Совсем как письма. Прищурившись, гений размышлял, как лучше разоблачить обманщиков. Как продемонстрировать им глубину его отчаяния и силу его ярости. Выходит, что все было напрасно — и преждевременная радость, и надежда на победу. Они выбили из-под него землю, как выбивают табуретку из-под висельника, и даже не поняли этого. Не оценили, насколько велик окажется масштаб его разочарования. Видимо, оттого, что были уверены в его неведении и в собственной безнаказанности. В собственной правоте.       Кто это придумал? Кто из вас?       Майки никогда не сумел бы в одиночку воплотить столь сложную задумку. Тем более, что он был рядом. Наблюдал, подсовывал какую-то еду и питье, исправно таскал кофе и что-то ныл над ухом. Кажется, просил остановиться. Остановиться, когда Донателло уже стоял на пороге величайшего открытия. Такой молодой — всего-то двадцать лет — и уже додумавшийся до того, о чем писали только фантасты. Пожалуй, Майки мог быть последним, кто бы предложил обман. Но он не помог брату, оставил его в одиночестве, предал, согласившись на ложь. Даже не попытался намекнуть, что дело неладно. Нет, Майки, как и все, делал вид, что все хорошо.       Взгляд Донателло остановился на комнате лидера. Не нужно быть семи пядей во лбу. Поднимаясь по лестнице, ученый смутно осознавал, что собирается делать. С Леонардо было не просто — потому что он единственный, кто безоглядно верил в правильность собственных поступков. Его не испугаешь криком и дракой, не проймешь слезами, да и словами тоже мало чего добьешься. Однако сделать вид, что ничего не произошло, Донни не мог, у него не было сил молча снести это. И, подойдя к комнате старшего брата, он аккуратно, но резко распахнул дверь.       Леонардо сидел за столом, переписывая что-то в тетрадь с общего учебника философии, который сам Донателло недавно посоветовал ему прочитать. Замерев в проеме, ученый молча глядел на лидера. Тот, услышав, что открылась дверь, поднял голову, взглянул на вошедшего, хотел улыбнуться — и не смог. Оцепенел. Медленно поднялся на ноги, выронив ручку.       — Донни, что случилось? Ты белый, как мел… Что-то с братьями? С Майки?       Донателло не сдержался — грустно, презрительно усмехнулся. Даже сейчас Леонардо думает о ком угодно, но только не о нем. Он готов понять и принять все странности остальных, а для ученого ни понимания, ни сочувствия никогда еще не находилось. Хотелось закричать от бессильной злобы и обиды. Схватить стул, на котором только что сидел брат, и огреть его по голове. Или просто плюнуть в него — а что, в кино такой вариант вроде приносит облегчение плюющемуся. Как, как продемонстрировать Леонардо, что он раскрыт? Внезапно силы иссякли. Донателло почувствовал, что хочет только одного — не видеть лица брата. По крайней мере, сейчас. И гений, подойдя, положил ладонь с зажатой бумажкой на грудь лидера.       — Возьми. Это тебе. На память.       — Что?.. — Леонардо непонимающе опустил голову. Рука гения исчезла, и он едва успел подхватить какой-то обгоревший кусочек бумаги. Удивленно оглядел его, мгновение — и понял. Вскинул голову, но дверь за братом уже закрылась. Леонардо замешкался — извиняться или объясняться было поздно. Но стоило попробовать. И он опрометью кинулся за младшим. Выскочив на галерею, забарабанил в дверь Рафаэля. Донателло требовалось вернуть, а одному ему с этой задачей не справиться — податливый, уравновешенный Донни был сильнее физически, уж лидер это знал, как никто другой.       Донни бежал из дома так, точно за ним гнались персонажи всех ужастиков, которые он посмотрел в детстве. Разбрызгивая мутную воду переходов, шлепая босыми ногами по бетонным коридорам, он все бежал и бежал. В боку кололо. Во рту появился противный металлический привкус. Дыхание сбивалось, но гений не позволял себе остановиться. Он петлял по тоннелям, как крыса, сворачивая на каждом повороте. Запутывая следы, запутывался сам. И, наконец, влетел в большой заброшенный павильон, неизвестно, для чего служивший в прежнее время. Разогнавшись, уцепился руками за трубы, с трудом, срываясь, полез на самый верх, в темноту, под потолок. Устроившись на металлических швеллерах, перекинутых от одной стены к другой, обессиленно привалился спиной к стене и закрыл глаза. Сил сдерживаться не осталось, и Донни злобно вскрикнул, ударив кулаком в каменную стену. А потом, не заметив, как и почему, принялся хохотать.

За три недели до находки…

      — Донни, может, хватит? — жалобно спросил Микеланджело. Сидел рядом с гением, сложив руки на столе и опустив на них голову. Устало и грустно вздыхал. — Пойдем наверх, а? В городе весна, цветет все, а ты тут сидишь. Пойдем?       — Не сейчас, Майки, — голос гения звучал равнодушно, так, словно он и не слышал вопроса, отвечал автоматически — лишь бы отстали.       — Да ты уже третью неделю так говоришь!       — Майки, это очень важная работа, мне нужно закончить.       — А если ты ее не закончишь? Или закончишь попозже? Надо же гулять на свежем воздухе.       — Поверь мне, эта штука гораздо важнее прогулок, — и Донателло, отстранившись, полюбовался черным металлическим ящиком.       Неискушенный наблюдатель мог принять его за обычный почтовый ящик, но внутри коробки скрывался сложный механизм. Ученый, насмотревшись фантастических фильмов, решил для себя, что давно пора что-то менять. Да, он не может пойти ни в один научный институт, чтобы показать там свои работы. И по почте — без личного присутствия изобретателя — такие вещи тоже не принимают. Мутант понимал, что все его знания совершенно бесполезны. Ну, или почти — все равно практическая польза от них минимальна, починка братьям игрушек и бытовой техники не считается. Однако совершенно неожиданно в одном из фильмов показали, как главный герой отправлял самому себе письмо в будущее, которое впоследствии меняло всю его жизнь. Неожиданная идея показалось Донателло выходом — теперь он тоже сумел бы достучаться до общественности, предложить им все, что умеет… только в будущем, далеком и прекрасном, таком, где его, Донни, интеллект смогут оценить по достоинству! Не досмотрев фильма, считая, что откладывать в долгий ящик изыскания не стоит, ученый вихрем сорвался с дивана и исчез в лаборатории. Впрочем, братья скоро поняли, что именно исчез — гений перестал показываться на тренировках. За обеденным столом пустовало его место. В гостиную Донни и вовсе не выходил. Он был занят. Писал письма. В будущее.       — Эм, — пробормотал Майки, разглядывая черный лакированный бок ящика. — Это, конечно, красивая ерундовина. Но неужели она стоит твоего затворничества, братишка? Я скучаю, — протянул мутант.       — Брось, не говори ерунды, — слабо улыбнувшись, отозвался ученый. — Ты просиживаешь со мной слишком много времени, чтобы соскучиться. Это во-первых. И, во-вторых, скоро я закончу. Тогда…       — Тогда ты целыми днями будешь слать свои идеи куда-то в несуществующий мир несуществующим людям. Они тебя даже никогда не увидят. А мы тут, мы тебя любим. Но тебе до нас никакого дела нет. Это что, по-твоему, справедливо?       — Майки, прекрати давить на жалость. Я занят. Еще раз отвлечешь меня, выгоню.       — Ясно, — покорно вздохнул Микеланджело. — Замолкаю.       Но молчал младший недолго. Крутился, от скуки глядя по сторонам, хотя давно знал всю обстановку. Донателло не мог не чувствовать — ему хочется что-то сказать. Однако ученый не был настроен на дискуссию. Больше всего его беспокоило черное нутро будущего передатчика между мирами. Короб, который должен был отправить его, Донни, идеи в далекое будущее. Тем, кто оценит и поймет. Тем, кто (наверняка посмертно) все же признает его. Сочтет за равного. Скажет, что эта канализационная очкастая лягушка была страсть какая башковитая! Не удержавшись, ученый усмехнулся. Майки среагировал немедленно.       — Мне страшно, когда ты так улыбаешься!       — Не смотри.       — Ты похож на безумного гения. Как будто у тебя в голове зреет кошмарный замысел…       — Зреет, но ничего кошмарного тут нет. Майки, ты мне мешаешь.       — Зачем тебе эта коробка? — мутант, нахмурившись, глядел на ящик.       — В сотый раз объясняю. Это необходимо!       — Кому?       — Человечеству.       — Может, все-таки для начала тебе? Чтобы самоутвердиться?       — Выйди, — голос Донателло прозвучал холодно. — Просто выйди и закрой за собой дверь. Я не собираюсь проверять аппарат в твоем присутствии.       Вместо молчания Майки изобразил, будто закрывает рот на невидимый замок и показательно выбросил такой же невидимый ключ. Донателло ухмыльнулся. Неотрывно глядя на изобретение, припаивал последний провод. После осторожно положил внутрь ящика плотный конверт, в котором подробно расписывал некоторые проводимые им опыты и свои результаты. Немного о мутагене. Так, вкратце, чтобы заинтересовать будущих читателей. Донни не очень понимал, куда именно попадут его письма, но, чтобы придать их внешнему виду респектабельности, заказал через интернет красивые плотные пакеты, а конверты запечатал металлическими скобами, точно копировавшими сургучные печати прошлого. Получилось стильно и очень необычно. Закрывая дверцу на металлический замок с задвижкой, глубоко вздохнул. Пора запускать. Взглянул на Майки, давая понять, что вести себя надо тихо — свершается историческое событие. Микеланджело не оценил — неожиданно чихнул так оглушительно, что Донни вздрогнул. Свирепо зыркнул на младшего, но тот уже утирался тыльной стороной ладони с самым что ни на есть виноватым видом.       Наконец, ученый отважился и щелкнул выключателем, запускавшим работу ящика. Машинка загудела, завибрировала, грозясь то ли просто свалиться со стола, то ли взорваться. Донателло, вспотев от напряжения, вцепился в столешницу так, что побелели костяшки. Ждал. И вдруг раздался громкий хлопок, свет погас.       — Проклятье! Трансформатор!       Вскочив на ноги, мутант кинулся прочь, по дороге схватив чемоданчик с инструментами, именно на такой случай лежавший на стеллаже у самой двери. Оттуда — почти бегом к выходу из убежища, в кромешной темноте налетая на мебель и стены. На Леонардо, который вышел из коридора узнать, в чем дело. Пока чинил, Донателло только и думал о том, что нужно было сначала проверить пакет — как он, что с ним? Отправился или нет? Кажется, крысы опять добрались до щитка и грызли провод… хоть бы их всех разорвало, вредители, портить такой опыт! Когда вспыхнула сигнальная лампа, возвещавшая, что дома снова есть электричество, ученый бегом припустил обратно. Влетев в лабораторию, не застал там Майки: видимо, брат от скуки покинул свой наблюдательный пост. Взявшись за дверцу ящика, Донателло вскрикнул и отдернул руку — железо нагрелось слишком сильно. Схватив какую-то тряпку, поспешно открыл задвижку. Дрожащими руками, чувствуя, как замирает сердце от волнения, распахнул дверцу. Ящик был пуст. Донни пошарил внутри тряпкой, полагая, что письмо могло бы сгореть. Но нет. Письма не было. Оно исчезло.       Раздавшийся на кухне грохот заставил Донателло выскочить из лаборатории. Только это удержало его от головокружительного сальто от переполнивших мутанта счастья и гордости. На кухне не выдержала перепадов напряжения старая микроволновка — взорвалась и обожгла Микеланджело, который собирался разогревать ужин себе и Леонардо. Благо, еда не успела нагреться до нужной температуры, и братьев не обварило брызгами супа, которые покрывали столешницу, стены, пол и даже потолок.       — Как ты умудрился? — в который раз вопрошал ученый, притащив на кухню аптечку и под внимательным взглядом Леонардо обрабатывая руки Микеланджело.       — Да как… просто супчика погреть хотел, — Майки чуть не плакал, глядя на свои перебинтованные руки. — Это что я теперь, тренироваться не смогу?!       — Какое-то время придется обойтись без тренировок, — серьезно сказал Донни. И тут вспомнил. Улыбнулся и прошептал, — у меня вышло, Майки! Письмо! Оно исчезло!       — Ты уверен? — младший, расстроенный и скептичный, явно не разделял восторг брата. — Может, оно просто сгорело?       — Неа, я проверял! Пепла нет! Ты хоть представляешь масштаб открытия?!       — Смутно, — честно признался Микеланджело. — И я бы на твоем месте попробовал еще разок. Слишком уж велика затея, чтоб так просто получиться.       Донателло обиделся. А потом решил, что должен доказать — в первую очередь, себе, — что эксперимент действительно удался. Раз за разом он готовил небольшие конверты и засовывал в черный ящик. Иногда ему не удавалось отправить послание, тогда ученый впадал в апатию и делился своими соображениями с младшим, единственным, кто не потешался над ним. Леонардо относился к опытам негативно, напоминая про пресловутый «эффект бабочки», а Рафаэль и вовсе игнорировал ученого, злясь на пропуски тренировок и увлеченность чем-то иным, кроме Пути Крадущихся. А Майки покорно следил за работой. Подбадривал. И раз за разом черная коробка выбивала пробки, а после таких перенапряжений в сети письма стабильно уходили куда-то в будущее, неизвестному адресату.

За неделю до короткого замыкания…

      — Ты ждешь, пока он чокнется? — прямо спросил Рафаэль, пристально глядя на Леонардо. Кажется, еще мгновение — и кинется, сметая все на своем пути. Микеланджело в который раз отметил, что оба брата в таких спорах походили на обозлённых зверей. Младший только оглянулся, чтобы увериться, что за ними никто не наблюдает из окон высоток и что край крыши достаточно далеко. Если сцепятся, никто не сорвется вниз. — Знаешь, почему ты этого ждешь? Потому что тебе надо постоянно кого-то курировать, наставлять и пестовать! До этого ты постоянно ездил по ушам нам с Майки, теперь…       — Замолчи! Завтра утром ты пожалеешь о своих словах! — перебил брата Леонардо.       — Пожалею! Держи карман шире! — огрызнулся Раф. — Ты хочешь, чтобы Донни рехнулся, превратился в беспомощный овощ, пускающий слюни и ходящий под себя! Дождешься, что у него лопнет какой-нибудь сосуд в башке, умник мне рассказывал, такое бывает от перенапряжения!       — Ты соображаешь, что ты говоришь?! Чтобы я хотел зла своему брату?! — вспыхнул Лео.       — Какого черта ты до сих пор не вытащил его из лаборатории?!       — А что я могу?       — Ах, конечно, твои проповеди для него не годятся — Донни слишком умен, чтобы повестись!       — Ты что предлагаешь мне сделать?! Вытащить его за шкирку, как котенка?       Рафаэль неожиданно замолчал. Гневный пламень янтарных глаз погас так же внезапно, как и вспыхнул. Опустив голову, потирая предплечье, на котором вчера утром неизвестно откуда появился громадный фиолетово-черный синяк, вздохнул. И уверенно сказал:       — Нет, за шкирку ты его точно не вытащишь.       Леонардо нахмурился. И все немедленно понял.       — Ты пытался.       — Да.       — Черт! — ругнулся старший.       Поэтому Рафаэль так бесновался, затем и провоцировал Леонардо — надеялся, что не грубой силой, а увещеваниями и уговорами лидеру команды удастся вытащить Донателло хотя бы в гостиную, не говоря уже об улице. Сам темперамент попытался вчера доказать что-то ученому кулаками, за что оказался бит. Похоже, увлеченного брата действительно требовалось спасать. Впрочем, к этой мысли Леонардо пришел давно и не ставил ее под сомнение. Идея, случайно закрепившаяся в сознании Донателло, оказалась не просто опасной — губительной. Он не выходил из лаборатории уже четвертую неделю. Не ел бы, если бы Микеланджело не таскал ему подносы с самой лакомой едой. Не мылся и, похоже, практически не спал, отчего стал похож на болотное чудовище и по виду, и по запаху. Для хождения в туалет приспособил какой-то герметичный жбан. Словом, одичал окончательно. И, кажется, это еще не было пределом. В последние несколько дней Донателло переносил присутствие исключительно Майки, потому что тот оказался единственным, кто ни разу не высказался об идее брата. Леонардо и этому был рад — по крайней мере, Майки мог наблюдать и кормить ученого. Хотя что-то подсказывало лидеру — недалек тот день, когда Донни может вовсе отказаться от еды.       — Бро, надо что-то решать. Раф прав. Донни так действительно может слететь с катушек.       Леонардо шагал вдоль парапета, меряя крышу шагами. Он не мог обернуться и сказать братьям, что не знает ответа на этот вопрос. От бессилия хотелось закричать на весь Нью-Йорк. Это походило на логическую задачку, у которой ответ лежит на поверхности, но Лео — то ли по недомыслию, то ли по невнимательности — просто его не видит. Требовалось выплеснуть отчаяние и страх, и мутант, разогнавшись, ногами сбил огромный металлический блин телевизионной антенны. Швырнул его так, что тот диском отлетел к противоположному краю крыши. Вздохнул, понимая, что подал младшим не самый лучший пример. Но, вопреки ожиданиям, Рафаэль не рассмеялся, а тихо бросил:       — Я тоже так делал, неделю назад. Но не помогло. Понял, что отключение кабельного телевидения у людей никак не отражается на мозгах Донателло.       — Не смешно! — огрызнулся Леонардо.       — Давно уже не смеюсь, Бесстрашный. На меня-то не скалься. Мелкий прав. Надо что-то делать.       — Что?! Даже если мы вытянем его из лаборатории все вместе, ничего не решится. Он все равно будет бредить своей задумкой.       — Пацаны, давайте рассуждать, — влез Майки. — Донни надо, чтобы его опыт увенчался успехом.       — Да это и так понятно, плоскоголовый, — рыкнул Рафаэль. — Только у него ничего не выходит, если ты заметил!       — Майки прав! — Леонардо обернулся, уверено глядя на братьев. — Надо, чтобы все вышло! Тогда он сам покинет лабораторию!       — Может, ты хочешь к нему присоединиться? — саркастично поинтересовался темперамент. — Только от этого толку не будет, Лео, потому что у тебя мозг по сравнению с Донателло, как у гупика!       — А здесь не нужен мозг! Здесь нужна хитрость!       — Хитрость. Ты соображаешь, что несешь? Наш брат решил слать письма со своими идеями в будущее. И какой же хитростью ты намерен решить вопрос?!       — Пока не знаю. Но надо убедить его, что все случилось! Что его идеи доходят до адресата там, в три тысячи каком-нибудь году!       Младшие помолчали. Потом Майки неуверенно спросил:       — Ты хоть представляешь, что будет, если Донателло раскроет обман?       — Если мы ничего не сделаем, он действительно сойдет с ума над своим изобретением. Пусть лучше разозлится. На меня. Не бойтесь, я скажу, что один все задумал и провернул. Если, конечно, он разгадает нашу хитрость.       Леонардо думал долго. Двое суток. Потом подкараулил поздно вечером в одном из темных переходов Рафаэля. Они шептались, темпераментный мутант фыркал и ругался. Снова слушал. А потом захохотал, хлопнув себя по ляжкам. И уже вдвоем старшие отправились на разговор с Микеланджело. Ему предстояло выполнить самую сложную часть плана. Пока Леонардо и Рафаэль будут обесточивать дом, ему придется вытаскивать письма из проклятого вневременного ящика Донателло и прятать. Прятать так, чтобы суметь незаметно для гения вынести из дома. Прятать, чтобы у брата не возникло подозрения. Прятать, не находясь в лаборатории. Как это сделать, Леонардо тоже придумал, но от Майки требовалась выдержка и все навыки, полученные в процессе обучения за долгие двадцать лет. Ему следовало проникать в лабораторию бесшумно и быстро, в абсолютной темноте, и в гладких перчатках мгновенно опустошать ящик. Так, чтобы не оставалось следов и отпечатков — а кто знает, не возникнет ли у Донателло желание проверить, трогал ли еще кто-то его ящик?       Тогда Леонардо не знал, что затея увенчается успехом, и после, ночами, они будут тихо жечь корреспонденцию в гараже Рафаэля, чтоб Донателло не нашел записей. Смеяться, когда Майки начнет рассказывать, как саданулся в темноте лбом об угол металлического стеллажа и как у него уходило в пятки сердце, когда Донателло неожиданно возвращался во мраке за инструментами. Пристально следить за возрождавшимся к жизни ученым, довольным своим открытием. С радостью наблюдать, как он выходит к завтраку, и слышать его полные гордости рассказы о почти что волшебном черном почтовом ящике.… И тем более лидер не мог бы и вообразить, что однажды ученому на глаза попадется опаленный не сгоревший клочок бумаги.

* * *

      Донателло лежал на металлических балках, глядя в черный, покрытый трещинами каменный потолок. Сколько прошло времени, он не знал даже примерно. Видимо, много, раз руки и ноги затекли, хотелось немедленно покинуть свое неудобное убежище. Мысли медленно, но верно приходили в порядок. Осторожно приподнявшись, спускаясь вниз, мутант спрыгнул на пол. Оттряхнул ладони. И, улыбаясь темноте, внятно произнес:       — Гадкие лживые хитрые черепахи!       Стало легче. Развернулся и направился к дому. Он не боялся не найти выхода. Знал, что ноги рано или поздно выведут его в знакомые тоннели. Он вырос под землей, ориентировался в темноте и в бесчисленных запутанных переходах. Иногда и хотел бы потеряться (как вот сегодня), да был уверен, что не получится. После часа блужданий вышел, наконец, в широкий тоннель и уверенно зашагал ко входу в убежище. С удивлением почувствовал, что хочет есть, хотя казалось, никогда не сможет больше проглотить ни кусочка от сжигавшей его злобы и отчаяния. Усмехнулся собственным чувствам. Прав был Майки — жизнь всегда берет свое, даже такая неудачная, как его…       Он понимал их. Понимал своих братьев, так чудовищно с ним поступивших. То, что они сделали, случилось не от большого ума и от очень большой любви. От страха и от тревоги. Сколько глупостей творится в этом мире из-за страха за ближних... И мутанты просто пополнили печальную статистику. Он мог бы перестать разговаривать с ними и каждый день натыкаться на взволнованный взгляд Микеланджело, виноватый - Леонардо, обиженно-дерзкий - Рафаэля. Мог бы разнести их в бою хотя бы потому, что по силе и ловкости давно превзошел даже лидера команды. Но что бы это исправило? Ничего. Они любят его. И они - идиоты. Две непреложные истины, с которыми придется примириться и жить. А, самое главное, он тоже любит их. Даже слишком. Настолько сильно, чтобы понять и оправдать любой поступок. Настолько, чтобы со временем изгнать из памяти сердца обиду.       Когда Донателло вошел в убежище, его поразила непривычная, тревожная тишина. Прислушавшись, он уловил еле слышный гул голосов, доносившийся из кухни, и решительно направился туда. Братья сидели за столом. Перед каждым стоял нетронутый ужин. Увидев Донателло, вздрогнули, мгновенно замолчали. Лица изменились от тревоги и изумления. Леонардо попытался встать.       — Сиди, Лео, сиди. А моя тарелка где?       Майки вихрем подскочил с места, мгновение — и порция Донни оказалась на столе. Ученый присел, поковырял вилкой остывшее овощное рагу. Поднял глаза. И, не удержавшись, искренне рассмеялся. От его смеха Рафаэль нахмурился, Леонардо страдальчески сморщился, а Майки неожиданно криво улыбнулся. Как будто разгадал, что у брата на сердце.       — Вы выглядите так, словно вам предстоит каяться в грехах, — смеясь, заметил гений. — А надо всего-то извиниться. Можно, я расскажу, как все было? А вы поправите, если я не прав.       Итак. В день эксперимента Рафаэль, дождавшись условного знака Майки и Леонардо, выключил подстанцию. Пока я ходил разбираться, Микеланджело вытащил пакет. Ящик сильно разогрелся, и ты обжег руки. Леонардо, чтобы обман не раскрылся раньше времени, уничтожил нашу микроволновку, сказав, что это она повредила ладони Майки, когда я дал напряжение в сеть. Признаться, я так и не понял, что произошло с печкой, но врали вы настолько убедительно, что поверил. Пакет был у вас, и ночью Рафаэль благополучно его сжег. Я делился с Майки своими планами, и вы прекрасно знали, когда я планирую отправку каждого нового письма. Концерт разыгрывался по новой раз за разом. Только теперь ты, мелкий, был умнее и пользовался перчатками. Проникнуть в лабораторию в мою отсутствие, вооружившись фонариком, было легче легкого. Единственный раз, когда я в спешке забыл инструменты и возвратился, мог все испортить. Но ты, Лео, вмешался, сбил меня с ног в темноте, давая понять Майки, что нужно смываться. И, если бы не привычка Рафаэля забирать мои вещи и бросать их в гараже, вы продолжали бы обманывать меня дальше. Все верно?       Братья молчали. Леонардо опустил глаза. Рафаэль взглянул с вызовом. А Майки безмолвно покивал.       — Ты имеешь полное право злиться на нас. Но попытайся понять — мы испугались за тебя! — тихо, но пылко произнес Леонардо. — Испугались, что ты сойдешь с ума, гонясь за мечтой. И — да, это было очень эгоистично! — но мы не могли тебя потерять, Донни. Еще и так глупо.       — Именно потому, что понял, я и вернулся, — спокойно кивнул ученый. Леонардо вскинул глаза, но, встретившись взглядом с младшим, сник. — Верно соображаешь, это не значит, что я вас простил.       — И… и что теперь? — робко уточнил лидер. — Что нам сделать, чтобы ты…       — Ничего, наверное, — пожал плечами Донателло. — Мне потребуется время, чтобы привыкнуть к мысли о том, что я живу в семье абсолютных безумцев, эгоистичных, лживых. Заботливых там, где это совершенно не нужно. Но, — слабо улыбнувшись, добавил гений, — любимых, черт бы вас побрал.