На ночь глядя

      Снег. Отовсюду сыпал снег. Донателло здорово удалась эта иллюзия.       Гостиная, окутанная полумраком, мерцала теплыми золотистыми огнями. Светились где-то под потолком приглушенно и по-домашнему уютно лампы. Рассеивали свет тканевые старые абажуры. Сладко пахло деревце в центре комнаты, маленькая сосна с длинными иглами, покрытыми красно-золотистыми гирляндами. С кухни доносился терпкий аромат глинтвейна, традиционно — мандаринов. И, конечно, пряный запах запеченной птицы и рыбы. Под мохнатыми сосновыми лапами призывно мерцали в полутьме глянцевыми лентами подарки в яркой бумаге. Диван и кресла покрывали мягкие пледы крупной вязки, и Эйприл в этом году принесла подушки в ярко-красных узорчатых наволочках. И над всем этим — иллюзорный, несуществующий снег, рассыпаемый из едва различимой на потолке коробочки. Донателло — гений. А в дом пришел Дух Рождества. Леонардо, стоя на галерее, опершись руками о поручни, улыбался. Он был почти счастлив.       Взгляд Бесстрашного остановился на большой коробке в ярко-красной бумаге. Красивый цвет. Мутант сам выбирал его. Этот оттенок невозможно спутать или не узнать. Настоящий Рождественский Красный. Он так и называл его, про себя улыбаясь: Счастливый Красный. Только одному существу мог нравиться этот потрясающий колер, глубокий, бездонный, вязкий. Почти живой, такой, в который хочется погрузить пальцы и ощутить на них пряно-огненное тепло. Цвет, так чудесно обрамляющий маской янтарные глаза.       — Лео, это мой подарок? — Рафу двенадцать, и он сосредоточенно трясет коробку, прислушиваясь к доносящемуся изнутри звуку. Леонардо нашел для него среди прочего человеческого мусора хрустальную салатницу-рыбку с одним отбитым плавником. И, судя по звону внутри коробки, сейчас у рыбки был отбит уже не только плавник. Рафаэль всегда так, сначала делает, потом думает. — Что там?       — Паззл, Раф, — устало вздыхает Леонардо.       — А на сколько деталей? — глаза хулигана загораются любопытством. Лео уныло слушает звон.       — Не меньше тысячи…       До слуха Леонардо доносятся голоса и смех. Донателло и Микеланджело орудуют на кухне. За одно лидер, безусловно, благодарен прошедшим годам: хотя бы к сорока шести эти двое научились готовить. Он-то сам мудреной науки так и не постиг, да и не стремился, считая, что простая еда лучше сложносочиненных блюд. С наслаждением прислушиваясь к голосам, но не различая слов, Леонардо бросил взгляд на часы. Скоро придут Джонсы. И в кои-то веки все готово: стол накрыт, подарки разложены, осталось даже немного времени на скучное, но приятное ожидание родных людей. Время на то, чтобы подумать. Праздников было так много, и каждый окрашивался в памяти Леонардо собственным цветом, одному ему присущим чувством. Но как-то так выходило, что любой, кроме, разумеется, сегодняшнего дня, был наполнен Счастливым Красным. А когда и переполнен.       — Слишком многого хотите! Понимать всех вас — неблагодарное занятие! — у лидера сдали нервы. Впервые за последний год.       — Можно подумать, ты когда-то пробовал это делать! — голос шестнадцатилетнего Рафаэля наполнен ядовитой обидой. Он просился на салют на одну из крыш рядом с Центральным Парком, а Леонардо не отпустил. Не мог же, право, он объяснять брату, что вот уже которую ночь мучается от приставучего кошмара, в котором фигурируют разоблачившие их люди, лаборатории и гибель родных.       Они смотрят друг на друга, бесконечно злые. А Донателло и Микеланджело, притихшие, глядят на ссору, не решаясь вмешаться. Конечно, Раф никуда не пошел. Психовал и лупил подушку в своей комнате. Ругался. А в полночь все-таки объявился, зашвырнул подарок в комнату старшего брата, всего на мгновение приоткрыв дверь…       Леонардо тихо покинул галерею. Войдя в комнату, подошел к столу. Лидера уже ждал открытый ноутбук, развернутое во весь экран видео. Опустившись в кресло, мутант откинулся на спинку, внимательно глядя в застывшее на экране лицо Рафаэля. Сейчас, еще пару минут, и он включит запись. Заслушанную, заученную наизусть, будет смотреть ее снова, жадно ловя каждое слово брата, ища новый смысл. Раф на экране совсем взрослый. Даже не верится, что с момента появления этой записи прошло уже почти шесть лет. А с момента последнего звонка, когда Майки снова услышал голос хулигана, два года. Раф всегда звонил домой, никогда не пропускал Рождество. Говорил исключительно с младшим, но поздравления передавал всем. Адресные, значимые, так, что усомниться в правдивости Майки было невозможно: он действительно пересказывал слова темперамента, не присочинял. Леонардо задумчиво вглядывался в глаза брата, но мысли его оставались в гостиной. И нежность волной подкатывала к сердцу. Снег. Как хорошо Донателло удалось сделать снег.       — Посмотри, какие у нас следы. Как у йети, — ботинок стоит рядом, на карнизе крыши, а Рафаэль оставляет на снегу след босой ступни. Зябко дергает ногой.       — След слона, — Леонардо улыбается, рука его расслабленно лежит на плече брата.       — Давай затопчем всю улицу? Только представь утренний репортаж! «На город напали…» м-м-м… кто бы мог напасть на город с такими ногами? — янтарные глаза вспыхивают. Ему двадцать два, а ведет себя, как неразумный ребенок. Даром, что уже все лицо и тело в шрамах. Леонардо усмехается, молча ждет продолжения. Ему хорошо. Медленно опускается на Нью-Йорк такой опасный снег, на котором видны их следы. Кажется, только белая пелена обнажает их перед городом, раскрывает присутствие, приоткрывает завесу тайны. А Раф так его любит. Так любит снег. Дуралей. Хулиган дергается, чтобы натоптать хотя бы вокруг них, но не может отойти от брата — Микеланджело, валяя дурака, обмотал их своим шарфом, связывая вместе. — Блин! Майки!       — Стой спокойно, чудовище. Посмотри, — Леонардо мягко удерживает рукой в колючей перчатке голову брата, — как красиво!       Мутант глядит на экран. Рука поднимается, нажимает Enter. Рафаэль немедленно оживает. Улыбается смущенно, смотрит исподлобья, как в детстве, когда его ловили на каком-нибудь баловстве. Мнется, не решаясь начать, трет ладонью мощную шею. И, наконец, произносит:       — Ты бы меня никогда не отпустил, я знаю.       Леонардо прекрасно помнит весь текст. Сегодня он уже не злится. Не кричит в бессильной ярости. Ласково улыбается монитору и произносит так, точно Раф может его услышать:       — Разумеется, нет. Но ты всегда все делаешь по-своему. И кто я такой, чтобы тебе мешать?       — Ты постоянно говорил, что я приношу одни только неприятности. И я вот что подумал. Если так, то они, эти неприятности, должны последовать за мной, правда? Будет неплохо, если я смогу увести их от нашего дома.       — Тебе это удалось. Но ты все равно бестолочь, — сообщает Леонардо экрану, усмехаясь. — Тоже мне, нашел выход.       — Мы всегда все решали вместе. Да, я знаю, знаю! Ты можешь повторять мне это пятьсот раз на дню. И я вместе с вами, брат. Даже сейчас, когда ухожу один.       — Высшее проявление эгоизма, как обычно.       — Да, я эгоист…       — О том и речь, — Лео смеется.       — … всегда им был и останусь, наверное. Как говорит Донни, горбатого могила исправит. Вот и меня, видимо… да нет, что я несу! Какая могила! Мне даже она не поможет, — Рафаэль тихо смеется, и Леонардо подхватывает его смех. Не замечает, как на клавиатуру падает одна, вторая соленая капля. И искренне удивляется, замечая их. Он снова плачет? Осторожно лидер стирает со щек слезы, глядит на пальцы. — Я буду звонить, Лео, честное слово! И сразу вернусь, как только с нашей внезапной проблемой будет покончено.       — С ней покончено, а ты не возвращаешься, — говорить становится тяжело; в горле не сглатываемый ком боли.       — Ты там это, не ори на Майки, он действительно ничего не знал. Береги малых. Я бы хотел застать их в полном порядке, когда приеду домой. Если понадобится, дай Шэд ремня. Передай, что от меня, — Рафаэль снова скалит зубы в улыбке, а Леонардо все тяжелее дышать. Он видит только пятна — в глазах дрожат непролитые слезы. Как калейдоскоп, разваливаются на кусочки золотисто-рыжие размывы зрачков и счастливо-красные полосы маски. Наконец, слезы проливаются, и Раф снова целый, насмешливый и живой. Он смотрит прямо, — я вот сейчас смотрю в глазок камеры, а вижу твое лицо. Ты не сердись на меня, брат. Я ведь не хотел, чтобы так вышло.       — Все вышло как надо, — беззвучно шепчут губы Леонардо.       — Как там обычно говорят в кино? Все будет хорошо? Так вот не будет, Лео. Но ты не дрейфь, на то она и жизнь, — Раф смеется. — Вернусь — поговорим. Готовь пачку нотаций и свой фирменный ледяной взгляд. Я… — улыбается и молчит. Лео ждет его последних слов, — по нему я точно успею соскучиться.       Картинка замирает. С экрана смотрит неподвижный Рафаэль. Так близко — только протяни руку, так далеко — никогда не достать.       — Ярко-красная коробка для него? — раздается голос Микеланджело. Леонардо не вздрагивает, но еще мгновение не оборачивается, быстро стирая тыльной стороной ладони слезы со щек. Потом только глядит на брата. Майки стоит в проеме, опираясь плечом на дверной косяк. Ловя взгляд Лео, кивает, — я тоже завернул подарок в красную бумагу. Что-то в последнее время меня этот цвет прямо манит.       — Да, знаю. Его не хватает, — Леонардо понимает, что надо бы уточнить, но у него не хватит сил. Их и осталось-то на одно — на молчание.       — Я его жду, — спокойно отзывается Майки, улыбка трогает уголки губ.       — Что он тебе тогда сказал? — Леонардо нужно слышать эти слова, снова и снова. Микеланджело знает и это. Он улыбается шире и с удовольствием произносит:       — Он сказал, что вернется.       — Сегодня еще не звонил? — в голосе лидера остается надежда. Микеланджело отрицательно качает головой. И Лео, как в детстве, глядит на него вопросительно и требовательно, чтобы понять, почему. Чтобы Майки объяснил, почему. Младший брат улыбается, но в глазах таится глубокая печаль:       — Ты же понимаешь, как непросто мутанту раздобыть мелочь на телефон-автомат.       Леонардо молчит, глядя мимо брата, в дверной проем. Видно гостиную. Теплый свет ламп. И снег. Как же хорошо в этом году Донателло сделал снег!