На ночь глядя

      Старый священник сморщился — во дворе прихода скрипели качели. Скрипели безобразно, монотонно, так, точно не железо терлось в креплениях, а нервы. Священник так и видел два каната, которые вот-вот лопнут. Зачем он поддался на уговоры прихожан и поставил качели для увеселения скучающих детей? Лучше бы купили новые библии для прихода, старые книги совсем истрепались. Кроме того, этот звук раздражал пожилого мужчину уже потому, что был условным сигналом. В такой поздний час никто никогда не забредал на территорию собора, кроме… Это был самый странный из его паствы. Хотя бы потому, что уж его нога точно никогда не должна была ступить на порог прихода! Он — приходящий — придерживался другой веры и других взглядов на жизнь. Хотя (святой отец не мог этого не знать) во всем, от начала и до конца, взгляды их были схожи. От размышлений настойчиво отвлекал отвратительный звук — во дворе прихода скрипели качели.       — Господи, дай мне терпения! — спешно перекрестившись, священник направился к двери. Распахнув, вышел в темный двор и направился в глубину сада, туда, где стояли качели. Приближаясь, разглядел фигуру, ритмично раскачивающуюся, отталкиваясь ногой от земли. Сутулый силуэт даже не вздрогнул, когда святой отец остановился рядом. — Добрый вечер, мой сын.       — Добрый, добрый, — под монотонный скрип отозвался прихожанин. Лицо его скрывал низко надвинутый капюшон, все тело — мешковатая старая одежда. Священник привычно обошёл качели и занял свое место, чуть дальше, на толстом стволе поваленного дерева. С трудом согнувшись (болела однажды, еще в молодости, пораненная спина), опершись локтями о колени, взглянул на своего вечернего гостя. Тот продолжал раскачиваться, кажется, проверяя нервную систему собеседника. Впрочем, священник мог предположить, что странный посетитель просто не слышит скрипа. Вздохнув, поднялся и, подойдя, ухватил рукой качели, останавливая.       — Ты сегодня зол или просто грустен? — спросил мужчина.       — Я? Я устал, — вздохнул прихожанин. — Как сволочь устал. Убирал дома, вывез пятнадцать тачек барахла. Я и не знал, что от нас с братьями осталось столько вещей. Похоже, мне еще долго придется разгребать мусор.       — Едва ли все, что ты выбрасываешь, бесполезный хлам, — мягко заметил священник.       — Да нет, как раз полезных вещей там гораздо больше, — улыбнулся прихожанин. — Просто я не хочу, чтобы они кому-нибудь достались. Кому-нибудь знающему, понимаешь? Для обычных бродяг в них нет ничего ценного, а вот для знающих… Моя племянница забрала все, что ей было нужно. А остальным и без того хватит памяти о нас. Я, кстати, нашел кое-что ценное для тебя.       — Для меня? — священник искренне удивился. — И что же это? Дай мне догадаться. Со свойственным тебе цинизмом ты вполне можешь принести мне какую-нибудь неприличную переписку.       — Любовные письма одной журналистки к одному гениальному изобретателю? — прихожанин хрипло рассмеялся. — Нет, не дождешься! Это — первое, что я сделал. Сжег их. Так что нет, это не письма.       — Книги?       — Мои тебе без надобности. Разве что комиксы Майки. Видел бы ты, сколько осталось этого добра в кладовке!       — Выбросил?       — Нет. Собрал в лаборатории. Взорву потом. Вместе с домом.       Священник поежился. Он знал о намерении своего ночного гостя. Тот скрупулезно разбирал все, что осталось от его семьи. Целыми днями копошился в громадном убежище, разбирая комнату за комнатой. Ему казалось важным навести порядок. Вынести на свалку бытовой мусор. То, что имело ценность, бесследно уничтожить. А то, с чем он не желал расставаться, стереть с лица земли вместе с домом. На сторонний взгляд могло показаться, что никакой системы в действиях прихожанина не было вовсе: он безжалостно уничтожал записи своего мудрого брата, всю жизнь посвятившего научным изысканиям, но зато трепетно берег комиксы младшего. Однако священник знал, что каждый из братьев поступил бы точно так же. Тяжело вздохнув, он устало посмотрел на гостя.       — Почему ты так настойчиво хочешь все разрушить?       — Потому что это — мое. И братьев. Шадоу меня поддержала.       — Как я понимаю, Шадоу поддержала бы тебя, даже если бы ты вздумал ходить на голове по Нью-Йорку, — заметил святой отец и насмешливо добавил, — сын мой. Только, боюсь, она не в курсе всех твоих планов. Полагаю, ты собираешься взорвать дом вместе с собой. Я угадал?       — Когда это, — прихожанин высвободил перебинтованные руки из рукавов толстовки и помотал ими перед священником, — меня добьет. Да.       — Какого дьявола?! — вскрикнул мужчина, поднявшись и заходив по лужайке. Остановился, перекрестился и прошептал, — прости, Господи! Но зачем, зачем ты трогал что-то в лаборатории Донателло?! Ты же понимал, что это может быть опасно! Но нет, все равно сунулся…       — Я повторяю тебе в который раз, — прихожанин перестал раскачиваться. Облокотился о спинку; спокойно, устало глядели ярко-голубые глаза. — Это вышло случайно! Я опрокинул на себе чемоданчик с химическими веществами не нарочно — случайно. Хотел вытереть пыль с верхних полок, стремянка пошатнулась…       — И ты, ниндзя, не удержался на какой-то паршивой стремянке!       — Совершенно верно, — покивал прихожанин. — Мне почти восемьдесят. Я не удержался на стремянке. Это — возраст, святой отец. Полагаю, и ты, когда находишься в монастырской библиотеке, опасаешься, что однажды ляпнешься с верхнего яруса и расквасишь свою многоумную голову.       Священник обернулся и неожиданно ухмыльнулся в седые усы.       — Есть такое. Поэтому я посылаю молодых послушников в монастырскую библиотеку.       — Мне бы тоже следовало подождать племянницу, затевая генеральную уборку. Но так скверно чувствовать себя беспомощным! Не беспокойтесь, падре, мне не так много времени осталось мучиться. Эта дрянь приготовлена моим братом на редкость качественно. Как, впрочем, и все, что он делал. Ест меня весьма целеустремленно. Никогда не думал, что какая-то химическая штука может разрушать даже костяные пластины панциря… Впрочем, я не затем пришел. Вот, — и он полез перебинтованными пальцами во внутренний карман толстовки. Достал старое полароидовское фото и протянул священнику. Тот молча взял фотокарточку. Долго глядел на смеющихся маленьких мутантов, налезающих друг на друга, старающихся уместиться в кадр.       — Сколько вам здесь?       — Шесть или семь. Я уже точно не помню, — прихожанин улыбнулся. — Забавные, да?       — Забавные…       — Миссис О`Нил вывезла две коробки фотоальбомов, какие-то записи Донателло, что-то из вещей Микеланджело и Рафаэля. Не пойму, куда ей все это? Собирается открыть мемориальный музей?       — Я не посвящен в ее планы, — священник горько усмехнулся.       — Что, даже на мессы не приходит? — мутант добродушно улыбался.       — Нет.       — Плохая девочка. Это она из духа противоречия, уверяю тебя, падре. Кстати, недавно Шадоу вернулась из Новой Гвинеи, у нее новый шрам через всю спину. Не мог бы ты прочитать ей какую-нибудь лекцию на основе Ветхого Завета? Или хотя бы дать на подпись журнал техники безопасности?       — Все шутишь? — нахмурился священник.       — Да. То, чем ты занимаешься, кажется мне крайне забавным. Но всяк сходит с ума по-своему. Лет тридцать назад я бы тебя поддержал. А сейчас могу только лениво недоумевать. Мне нравится, как ты бесишься, когда я появляюсь. Но ведь, дружище, я же не доставляю тебе таких уж сложностей! Просто прихожу поболтать.       — Однажды из-за болтовни с тобой меня выгонят из прихода.       — Если я не подохну раньше.       — Только это меня и спасет.       Оба замолчали. Каждый печально улыбался своим мыслям, глядя в темноту. Священник уселся на дерево, и прихожанин, поднявшись, пересел к нему. Порывшись в дупле поваленного ствола, мужчина достал припрятанную там пачку сигарет. Молча вытащил из кармана зажигалку младшего брата мутант. Дождавшись, пока старик закурит, недовольно покачал головой и заметил:       — Даже эта ряса не добавляет тебе ни ума, ни смирения.       — Я думаю, что все, что мы наворотили, не разгрести ни одной лопатой. Одним грехом меньше, — он взглянул на сигарету, — одним больше — не все ли нам с тобой равно?       — А что мы наворотили, брат? — собеседник улыбался, из-под капюшона лукаво глядя на священника. — Просто жили. Как умели. Хотя каждый из нас старался делать это хорошо. Донателло был не прав, быть может… Я не могу ответить на этот вопрос, потому что сам я никого никогда не любил. В смысле — женщину. И не мне судить его. Может быть, с точки зрения человеческой морали он поступил не слишком порядочно. Но кто сказал, что ваша мораль — не такая же кривая, как и все в этом мире? Микеланджело никогда не обидел ни одного невиновного. Да, в свой последний день он искрошил уйму народа, но так ли много пользы было от убийц и мафиози, скажи? Будешь мне читать лекции о тварях божьих? Можешь, конечно. И, пока я сижу здесь, я даже тебе поверю. Рафаэль… ох, Раф! Если бы он был рядом! Только сейчас я понимаю: я иногда ненавидел его. Ненавидел за то, что он был мне нужнее воздуха. За то, что я был зависим от него. Был… я и сейчас душу бы отдал за то, чтобы он возвратился. Но он не вернется, — голос мутанта стал жестким.       — Почему ты так уверен?       — Потому что почти сорок лет прошло. Не будь глупцом!       — Майки нашел бы оправдание, — священник сидел, глядя на старую, выгоревшую фотографию. В сгущавшихся сумерках горел красным огоньком конец сигареты. Лиц почти не было видно, только белая рамка. Однако мужчине казалось, что он различает их — всех.       — Майки бы нашел, — гость согласился, покивав головой. — На то он и Майки. Но я — не он. Если Рафаэль когда-нибудь вернется (да, для тебя я скажу эту глупость), то всегда сможет отыскать кого-то из оставшихся. Шадоу, например. Не буду лгать, я уже давно понял — девочка ищет его. Идет по его следам, как ищейка. После Майки она больше всех любила Рафаэля. Хочет знать, что с ним или все в порядке, или его тело можно разыскать и доставить домой. Наивная. Боюсь, что там, куда забрался Раф, сквозь его панцирь давным-давно проросли какие-нибудь дикие лесные чащи…       — Хватит. Я больше не хочу говорить об этом, — старый священник затушил окурок. — Ты приходишь только затем, чтобы расшатать мои нервы и мою уверенность!       — Да, — гость снова засмеялся. — Я очень хочу, чтобы ты верил только в то, что ни в чем нельзя быть уверенным! Посмотри только, как сложилась наша жизнь! А ведь был день, когда каждый из нас думал что-то вроде «так будет всегда»! А на самом деле что вышло?       — Брось, все случилось, как должно, — священник поднялся на ноги. Покосился на руки гостя. — Мне жаль только, что ты… Но не будем. Не хочу ни говорить об этом, ни думать. Одно знай. Если в новостях скажут, что провалилась какая-то старая ветка метрополитена, я снесу к черт…       — Ты — священник, — с улыбкой подсказал мутант. — Не чертыхайся.       — Да. Да, не буду. Так вот, я эти качели снесу!       — Твое право, — мутант больше не улыбался. — Но ты с этим делом не торопись. Пусть еще постоят. — Он поднялся на ноги и с удовольствием потянулся. Протянул перебинтованную руку и крепко пожал ладонь священнику. Отвернувшись, зашагал в темноту, бросив через плечо, — пока, Кейси.       — До скорого, Лео.       Джонс задумался. Он никогда не сделает обещанного. Даже когда раскачивать качели будет только ветер.