дорожки огней

Я все уже сжег, и я все исправлю Потому что я никогда не сгорю Тысяча снежинок окутала лицо, пока губы морщились от холодного воздуха. Глаза медленно открывались, смотря на яркий свет, который сменялся с белого на серый, а потом на зелёный, медленно переходя в желтоватый. Джерард любил осень. Глаза не болели от ужасного яркого солнца, а кожу не пробивало на озноб. В Нью-Джерси практически не было снега, а осенью стояла жара, лишь изредка шел дождь, листья же наполовину перекрашивались в красный. В эти моменты солнечный городок превращается в серую обитель ада. А кому такое не понравится? Конец весны, экзамены, все лето ебаться с тем, куда дальше посадить свою задницу на ещё четыре года жизни. И вот лучше бы ему ничего не снилось, чем это дерьмо. Парень открывает тяжёлые глаза, которые тут же посылают приятное расслабление в мозг. Во сне все было так ярко и красочно, а сейчас они встречаются лишь с темнотой, но если перевести взгляд ниже, то можно увидеть, как луч света пробивается сквозь темные шторы, ложась на руку и согревая ее. Джерард встал и ровно в эту же секунду голова запульсировала и начала кидать дротики прямо в мозг. Уэй болезненно простонал, касаясь головы и желая иметь силу исцеления, как в комиксах, которые он читал в детстве и которые сейчас безжизненно забиты между шкафами. Он оглядел место, где находится и приметил, что его зрение расплывается, а все, что он видит, — это неразборчивые черные вещи и какие-то яркие плакаты на стенах. В контрасте с черной мебелью он заметил что-то белое, аккуратно расположившиеся в углу комнаты. Парень прищурился, несмотря на головную боль, и заметил ровный гриф. Гитара? Он умер? — Ты просто конченный мудак. Голос заставил красноволосого подпрыгнуть и тут же прошипеть от боли по всему телу и резкому жару. Пальцы двинулись к глазам, потирая их и обращая взгляд прямо, но Джерард не смог что-либо разглядеть, потому что уже лежал на спине. — Ебаная сволочь, что ты пытался этим доказать? — злился голос рядом, пока красноволосый уже чувствовал холодную тряпку на своем лбу. — Ты, блять, просто... Я тебя так ненавижу, Уэй. Он умер и попал в рай, однозначно, потому что глаза прищурились, смотря на черные волосы, через которые проходили солнечные лучи. Казалось, им не было преград нигде. Что черные шторы, что черные волосы. Они пробивались везде, чтобы помочь Джерарду разобраться в этом дерьме. Безуспешно. — Что произошло? — всё-таки прохрипел красноволосый парень, расслабленно вздыхая от повязки на голове. — Ты, блять, родился, конченный урод. Наверное, за всю жизнь Уэй не слышал в свою сторону так много ругательств, чем от Фрэнка. Хотя память давала слабину, но Джерард уже понимал, что находится совсем не нигде, как в комнате Айеро, пока тот носится с ним, как мамаша, и это... было довольно мило, пока красноволосый резко не осознал. Он попытался встать, инорируя рвотные позывы и головную боль, но не удержался от сильной руки на его слабом плече, которая вернула его в прежнее положение. — Сука, ты сдохнуть захотел? — Лицо вмиг оказалось так близко, что Уэй мог видеть медовые глаза перед собой, и просто переводить взгляд с одного на другой. — Ты вчера припёрся к моему дому, крича, какой я уебок, потом тебя стошнило на чей-то почтовый ящик, и в итоге ты упал в обморок на моем крыльце. Я вызывал врачей, чтобы они тебя, такого ебаного гада, достали из мертвых. Знаешь, сколько мне пришлось отдать денег за их молчание? Если бы один черт из этого района узнал, что сюда ехала скорая, то меня бы пришлось откачивать вместе с тобой. И я тебя пиздец как сильно ненавижу. Он все ещё смотрел в эти глаза, которые все время переливались с лучами солнца, как и волосы. Джерард почти пропустил все слова мимо, особенно выделяя из них лишь ругательства, потому что было в этих словах что-то особенное, что-то вроде обеспокоенности, которая была видна в агрессивной интонации и карей радужке. — Меня сейчас стошнит. Зубы оскалились, а в Джерарда полетел красный тазик, пока черноволосый кинул что-то на подобии "Я пошел за таблетками". Можно вставить сюда любое ругательство или же пожелание поскорее умереть, потому что Уэй был уверен, что оно там было, но он уже как-то не слышал, потому что склонился над этим самым тазиком. Сколько бы Фрэнк не говорил гадостей в сторону Джерарда и сколько бы не повторял, как он того ненавидит, разве тогда бы он не оставил его на крыльце? Заплатил бы деньги врачам? Ухаживал бы сейчас? «Вряд ли,» — думал Уэй, осматривая комнату Айеро. Комнату самого Фрэнка, в которую он не пускает даже свою мать. Комнату, в которой развевались черные шторы; в которой не видно было обоев из-за плакатов; в которой пахло музыкальными инструментами и сладкими сигаретами; в которой Фрэнк каждый день засыпал и просыпался. И когда Джерард слабо улыбался, осознавая, что лежит на кровати Айеро, тот только кидал на него злой взгляд — "Что ты лыбишься, козел, тебе напомнить, как тебя недавно тошнило желчью?" — а потом фрэнк дал ему суп. — Прости. — Пошел ты. Джерард повернул голову в сторону Фрэнка, который сидел на стуле и рылся в своем телефоне, хмуря густые брови. Красноволосый лишь фыркнул, принимая сидячую позу. Был уже вечер, его телефон успел атаковать Майки, которому пришлось все рассказать, но не в подробностях, в большей степени старший брат просто умолял не рассказывать родителям, а младший пошел на серьезные меры. В итоге, у них назначен серьезный разговор. — Ладно, меня это правда задолбало, — обреченно вздохнул Джерард, смотря на вечернее небо в окне. — Расскажи, что же я сделал не так? Фрэнк удостоил его взглядом из-под опущенных ресниц и облокотился на спинку кресла, снова смотря в телефон. — Я же уже сказал, родился. Красноволсоый открыл рот, произнося тихое "а". Он кашлянул и усмехнулся, не сводя взгляда с Айеро, внимания которого даже был не достоен. — Ты такой пидор. И это сработало. Темно-карие глаза наконец-то смотрели в одну точку, и, о, Боже, она находилась выше уровня телефона, на столько выше, что теперь можно было бы построить ровную нить от их глаз. — Что? — было видно, как Фрэнк сдерживает свою злость. — Ничего, забей, — Джерард встал с кровати, немного пошатнувшись, и пошел к двери, не обращая внимания на головокружение. — Куда ты собрался?! — вскочил за ним Айеро, догнав и впиваясь в запястье. — Домой, — отрезал Уэй, выхватывая свою руку и дотрагиваясь до дверной ручки. Он не видел смысла больше здесь оставаться. Фрэнк выбежал за ним, забывая напрочь про свою не закрытую дверь и перегрождая своим телом путь к лестнице, ведущей на первый этаж. — Да ты шага не пройдешь и грохнешься в обморок, — говорил он, тыкая пальцем в грудь парня, пока его глаза становились все темнее, будто сам дьявол вышел из Преисподней, — а потом задохнёшься в собственной блевотине. Джерард усмехнулся, но это выглядело больше болезненно. Айеро точно издевался над ним. Он то обзывал его гадостями, говорил, как бы было прекрасно, чтобы красноволосый уже сдох, то измерял температуру, клал на лоб тряпочку и становился припятствием, когда Джерард делал лишь то, как ему казалось, что Фрэнк просит. — Знаешь, я ведь все время думал, что проблема во мне, — говорил Уэй, смотря в одну точку где-то в стороне от головы Фрэнка, — когда проблема всегда была в тебе. Разберись с этим дерьмом, Фрэнк, и, может, потом я с тобой поговорю. Он посмотрел в глаза Айеро, когда тот их просто опустил. Кажется, Джерард смог надавить, но почему-то он все равно не считал это победой. Они оба проиграли и были слишком глупы. С самого начала им не надо было это начинать, они слишком разные, Фрэнк и Джерард, как огонь и лед. Они оба должны это понять и закончить, поэтому Уэй взял это задание на себя, когда обошёл Фрэнка и пошел вниз, навсегда захлопывая за собой дверь, пока Айеро все ещё стоял на том месте, а нос ловил запах уходящего парня. Джерард ненавидел мороз. Он шел в одной футболке, ловя на себе приближающуюся зиму под яркими фонарями и желтыми окнами, из его рта вырывался пар, а голова начала протестующе болеть. И снова все повторяется, парень просто надеялся, что это точно конец. ха. он знал, что это точно конец. — Джерард? Он смотрел на Майки, пока его губы синели, а щеки застудились, превращая откуда-то взявшиеся слезы в холодные дорожки. Стыд. Ему было одновременно стыдно и одиноко. Он разбит, подавлен, и снова вернулся к самоненависти, привычный набор Джерарда Уэя. Почувствовал счастье ровно в тот момент, когда его снова растоптали. — Что с тобой? — слышал парень, пока перед глазами все расплывалось, а ноги становились ватными. Его имя звучало отдаленно, а вместе с этим всем к горлу подкатывала рвота, он не знал, что именно хочет его организм, но от такой неопределенности ему хотелось умереть. Джерард еле держался и даже не чувствовал, как его руки схватились за перила, а Майки и родители окружили его по сторонам. Вокруг снова темнота. И он снова падает.

***