Первые мгновения

Первый раз Гарри влюбляется в Северуса, абсолютно его не зная. Все, что у него есть — саркастичные, невероятно умные заметки в старом потрепанном учебнике. Среди исправленных на новый лад рецептов нет-нет, да проскальзывают мысли самого автора — дерзкие, иногда ироничные, иногда заполненные торжеством, горечью, одиночеством и сотней оттенков человеческих эмоций, которые Гарри силится рассмотреть. Гарри захлебывается этим почерком — тонким, летящим, с такими же острыми углами, как — Гарри уверен — и его обладатель. Ни единой кляксы не омрачало пожелтевшие страницы, лишь иногда попадалось на полях слово, так густо закрашенное, что невозможно было его прочесть. Почему-то Гарри думалось, что написанное — имя человека такого же далекого и недоступного для написавшего, как и он сам — для Гарри. Гермиона косится на него с подозрением и столь явным неодобрением, что оно растекается в воздухе, когда он выводит имя прямо в углу учебника, едва не высунув язык от усердия. Принц-полукровка. Пока Гермиона пытается найти об этом человеке хоть что-то, в очередной раз перерывая библиотеку, Гарри пытается представить его самостоятельно, опираясь лишь на четыре десятка комментариев на полях и острые углы букв. В его голове парень высок, строен и ершист. Гарри не берется представлять ни цвет волос, ни цвет глаз — но почему-то видит их глубокую, заманивающую темноту — хотя он и понятия не имеет, как же выглядит владелец учебника. В его голове он одинок, саркастичен и обладает столь острым языком, что им можно резать человеческие сердца на тонкие лоскуты — иногда Принц так и делает, злясь и ругая однокурсников за тупость. В его голове Гарри кажется, что несмотря ни на что, они бы смогли найти общий язык — хотя Гарри по-прежнему ни черта не понимал в зельеварении, которое так любил Принц. Зельеварение отвечало ему взаимностью. Гарри и сам не понимает, в какой момент этот образ в голове стал занимать все больше мыслей. Когда он стал мечтать о встрече — пусть прошло много лет, пусть вероятность того, что он встретит бывшего ученика Хогвартса ничтожно мала — столько их, этих учеников, по всему свету разбросано — по этому свету, и по тому. Но Гарри четко помнит, когда на него обрушилось все осознание — и своих чувств, робких, неокрепших еще, и ощущения, мелькнувшего, когда он впервые открыл этот учебник и увидел чужие заметки — он знал этот почерк. Он всегда его знал — тысячу раз видел в своих исчерканных эссе, на доске в классе. Вот он, этот человек — такой знакомый, такой жгуче ненавистный сейчас, что кажется, будто одна эта ненависть способна уничтожить все вокруг. Перешедший черту, точку невозврата, Рубикон, спустивший Дамоклов меч на его, Гарри, голову. Мальчишка, живший в его голове — понимающий его, разделяющий его взгляды, никогда не предавший бы его. Мальчишка, к которому он успел пропитаться симпатией — каким бы он ни был. Мальчишка этот растаял, разбился сотней острых, жалящих осколков. Мальчишка этот повзрослел и стал его врагом. Он знал этого человека. И не знал вовсе.