Первые мгновения

Первый раз Гарри пересчитывает все шрамы Северуса, когда за окном багряный рассвет делает небо похожим на купол из Адского пламени. Гарри, спустя столько лет, все еще помнил, как оно выглядит. Северус молчит, через полуприкрытые веки смотря на небо за неприкрытыми шторами. Гарри рассматривает его когда-то столь ненавистное и некрасивое лицо, и от клубка чувств, распирающих изнутри грудь, хочется вырвать себе сердце и преподнести лежащему рядом человеку. Единственная проблема в том, что он не совсем уверен, что оно кому-то нужно. Северус вздыхает, косится темным глазом на лежащего рядом Гарри, и выражение у него на лице немного странное — будто он пытается вызвать в себе раздражение, но после проведенной ночи не находит сил. Поэтому он просто смотрит на мальчишку, отрешенного и так правильно выглядевшего в его руках, на другой половине кровати, на своем месте рядом с ним. Скажи Северусу еще год назад хоть кто-то, что однажды вечный герой Британии будет вот так спокойно и привычно лежать рядом, что он будет знать каждый сантиметр этого тела не потому, что лечил его раны бессчётное уже количество раз, а потому, что исследовал его всего руками и губами, Северус бы послал такого безумца далеко и надолго. И проклял бы в довесок, за ковыряние вечной раны на сердце. Гарри сам не замечает, как несколько минут бесцельно водит пальцами по белому уже, неровному шраму на шее, пересекающем спокойно сейчас бьющуюся жилку. Наконец, Северус выныривает из своих мыслей и осторожно ловит его ладонь, убирая от собственной шеи. — Он… болит? Голос Гарри тих и неуверен, будто он не знает, имеет ли право на такой вопрос — будто опасается, почти боится, что Снейп сейчас оскорбится и уйдет. В Гарри, стоило ему оказаться с ним наедине, через край выплёскивалась робость какая-то, не свойственная самому молодому Старшему аврору, которого подчиненные одновременно боялись и боготворили — за его преданность и вечную готовность помочь и за его же способность рявкнуть так, что старожилы Аврората невольно вытягивались по струнке. «Взяли, потому что герой» — шептались за спиной у курсанта Поттера. «Далеко пойдет» — говорили Поттеру-аврору. Сейчас уже ничего практически не говорили, но каждый, забредший в Аврорат, знал — кресло Главного совсем скоро перейдет в очень надежные руки. Снейп обычно же говорил, что Поттер идиот и не более. Когда тот ловит проклятье, получает повышение, спорит с ним — надо же — на равных, и когда он же кидает в него папкой с документами и следом кидается сам — не бить, как оказывается, не бить его, Снейпа, а мгновенно уничтожать — губами своими горячими, сухими и неуверенными. Поттер тогда, кажется, вполне готов был получить Аваду. И до сих пор иногда не верит, что все это не затянувшийся предсмертный сон, и он не валяется в одной из бесчисленных палат Мунго. — Уже нет. Поттер подпирает голову рукой, а другой, которую Северус все еще сжимает в своей, тянется куда-то к его виску. — Откуда он? Загрубевшие кончики пальцев зарываются ему в волосы, где у самого края тянется тонкий, очень старый шрам, о котором Северус и не вспоминает никогда. Он очень долго думает, что ответить и стоит ли. Смех, да и только — трахаться друг с другом они научились, а рассказывать о себе — учится что один, что второй. — В детстве порезался, когда поскользнулся и упал на осколки. Он не рассказывает, что убегал от собственного отца, в пьяном гневе становившемся страшнее мантикоры — даром, что маггл. Но Гарри кажется что-то понимает по его лицу, и лишь тянется и легко прикасается губами к виску, обжигая кожу дыханием. — А твой? На руке Гарри, чуть выше локтя, едва заметно выделяется короткий шрам, почти и незаметный, если не проводить рукой по горячей коже в бездумной, осторожной ласке. — Убегал от Дадли и дружков лет в восемь и напоролся на штырь в стене. Тетушка тогда здорово ругалась, когда я оставил за собой кровавый след в чистом коридоре. Каждый раз, слыша упоминания о родственниках Поттера, Северусу на миг становилось очень жаль, что он не может их убить. Только лишь потому, что Гарри однажды попросил этого не делать. Порой Северус не мог понять, откуда в этом мальчишке столько всепрощения, и как он умудрился отхватить такой огромный кусок для себя. У Северуса за годы долгой и нелегкой жизни накопилось достаточно шрамов, хотя большинство были бесследно залечены — когда была такая возможность. И Гарри целует их все — старые, родом из невеселого детства и юности, не спрашивая, какие из них оставили Мародеры во главе с Поттером-старшим. Выцеловывает каждое пятно от сотен едких зелий, пролившихся, попавших на тонкие, удивительно изящные пальцы. Вылизывает росчерки тонких шрамов на спине — и совсем недавние перекрывают те, которым много-много лет и Северус никогда не признается, что до сих пор помнит свист отцовского ремня. Добравшись до шрама, оставленного милашкой-Пушком, Гарри будто сдувается весь, прижимаясь к бугристому следу прямо под коленной чашечкой — и думает, как же невыносимо больно было каждый раз сгибать ногу — а ведь Снейп продолжал летать по школе, стиснув зубы. — Прости меня, — говорит Гарри, прижимаясь губами к бугристому шраму, — я так рад был тогда, так злорадствовал, что тебе больно. Так ненавидел тебя, слепо веря добрым и светлым. А ты не вписывался — куда уж, темный, жалящий правдивыми словами, ненавидящий меня просто так, даже не за меня самого. Я так хотел, чтобы тебе было плохо. Северус смотрит на него и его затапливает, тянет на дно нежность, щемящая, незнакомая. Мальчишка — ну какой мальчишка, 29 лет уже, в плечах тебя шире, без пяти лет Главный Аврор всея Британия — сидит сейчас в ногах его и выглядит хрустально-ломким, открытым нараспашку, будто грудь ему вспороли и сердце на потеху публике выставили — смотрите, любуйтесь. Публика мечтала урвать себе хотя бы кусочек героического тела — а вот оно, совершенное, литое упорством и выточенное кровью и потом — прямо перед ним, отдает всего себя, с недостатками, изъянами, шрамом на лбу. Гарри смотрит на него, и в колдовских ярко-зеленых глазах его плещется вина и такая покорность, будто он так и ждет, что Снейп его сейчас на куски разрежет, препарирует обвинениями и сарказмом. Северус смотрит на мужчину — давно уже мужчину, и понимает, что он глубоко увяз в этом человеке, знакомом, кажется, всю его жизнь. Поэтому, по-это-му он ничего не говорит, боясь выдать какую-то совсем-совсем глупую чушь — и лишь тянет Поттера к себе, на себя — прижимаясь к знакомым, покорно открывающимся губам. Поттер оплетает его, правильно тяжелый, привычно горячий, и Северус лишь успевает спросить у всех богов, о которых только слышал когда-то, Мерлина, Морганы и самой Смерти какой поступок был правильным настолько, что за него ему подарили Поттера, позволили держать в своих руках. «Вы с ним крепко связаны», — сказал как-то Люциус в порыве философского настроения. И смотрел тогда так, будто знал намного больше, чем понимал сам Северус, и от этого нестерпимо хотелось зарядить по холеной роже лучшего друга. «И никуда вам друг от друга не деться». А они и не хотели.