Идиоты и жулики

***

— Я Вам, барин, таблеток больше не дам! Засыпайте как хотите: курите крапиву, ешьте борщевик. Вы сами чуть не отъехали и дяденьку Сулеймана могли на нары отправить, — сверху на меня строго смотрело лицо надежды отечественной фармацевтики, окруженное светящимся нимбом.       Я проморгался и понял, что это, слава Богу, не нимб, а свет единственной лампочки, которую наш научный руководитель по зельеварению заслонил головой. И я, судя по всему, не мертв, а лежу на кровати в общаге. — Товарищу вашему спасибо скажите, что нашел вас вовремя и меня позвал, а не скорую, а то бы сейчас еще с ментами объясняться пришлось. «Помирает Евгений!» кричит, — «Пульс нитевидный!» кричит. Прибежали в избу дети, одним словом. Вы во сне, часом, не ходите? Суицидальные мысли бывали? — С чего бы? — С того бы! У вас голова разбита и гематома во всю грудь. Откуда я знаю, может вы молотком себя забить до смерти решили?       Я выдвинул челюсть и наклонил, насколько было возможно, голову, чтобы рассмотреть грудную клетку, которая вся была туго перетянута бинтами, причем под эластичными виднелись еще и марлевые, удерживающие толстый компресс. — Я вам примочку с Троксевазином поставил и кровь прочистил от греха, — сказал Сулейман, сматывая отработанные трубки капельницы с иглой, — Вставать сейчас не рекомендую — опять башку разобьете. — Ну все, наше вам с кисточкой! — Погоди, Сулейман, — я откашлялся, прочищая охрипшее горло, — Спасибо тебе! И это… У тебя стимуляторы есть какие-нибудь? Чтоб не засыпать долго? — Иdfck»&Z@ в пиXY√ Zаеb%#@y Жоπ£л!!! — ответил наш друг и захлопнул за собой дверь.

***

      Следующий день прошел как по маслу: историк Сафронов поинтересовался, что я делаю на юрфаке и посоветовал перевестись на исторический, ибо: «…если даже с такого бодуна вы помните суть Никонианских реформ, то стоит хорошо подумать о своем истинном призвании».       Выглядел я, действительно, дерьмово, но трогательно. В белой рубашке, из-под которой просвечивала перевязь, с бледным лицом и еще более бледным взглядом я был похож на участника битвы под Москвой, которого выдернули из госпиталя, чтобы утолить интерес преподавателей к их бесчисленным предметам. — Зайка, ну ты чё, а? — Шурочка встревоженно разглядывала меня, зажав мои виски кончиками пальцев, — С экскаватором бился? И, похоже, победил, да? Ты мой герой! — девушка осторожно обняла меня, обволакивая нежным сладковатым ароматом и целуя в ухо.       О да! За такую терапию я согласен даже китобойный гарпун в организме таскать! Кстати, о гарпунах: я понимал, что уснуть рано или поздно придется, и время, оставшееся до новых приключений, следовало использовать с толком. Если, конечно, я там не помер. То, что приключения еще будут, я не сомневался, и травмы тому подтверждение: вряд ли я ходил бодаться во сне с электричкой, Авдеич утверждал, что закрыл дверь снаружи еще утром, а свои ключи я пролюбил вместе с большеглазым и большехвостым енотом, подаренным мне Шурочкой в качестве брелока.       Изучение антологии о Фредди Крюгере ничего путного не дало: вытащить Ухвара из сна я точно не смог бы, убить его здесь — тем более. Скорее это он тут всех поубивает, да и не в нем самом дело. Похоже, чтобы отвязаться от «мира моей мечты», мне придется выполнить для туземцев какую-то работенку с мелко-уголовным душком и неясным результатом. Чем больше Ухвар убеждал меня в простоте моей миссии, тем больше от нее веяло ксенофилией: я сомневался, что принцесса является хотя бы гуманоидом, а вопрос о том, кто из нас будет в пассивной роли неприятно холодил спину.       Дальнейшие приготовления были более рациональными. Сулеймановы друзья с бегающими глазами унесли всю мою наличность, включая ту, что пришлось снять с карты, и принесли взамен подозрительно легкий бронежилет с гордыми литерами «FBI» во всю спину и красивый «Вальтер-99» с резиновыми пулями. Обещали за скромную сумму расточить его под боевой патрон, но сумма была заоблачно скромной для юриста-первокурсника.       Авдеич насобирал по общаге миниатюрный фонарь с электрошокером и пластиковую защиту для мото-кросса.       Перед отходом ко сну я выглядел как терминатор, как мне казалось. Ну или, как вратарь хоккейной сборной, как казалось Авдеичу.       Возможно, ложиться в кровать в бронике с пистолетом и фонарем, примотанными, на всякий случай, к рукам изолентой, было смешно, но мне отчаянно хотелось жить и я плюнул на постельный дресс-код.       Нервно хихикая, с подколками и фантазиями, мы наконец выключили свет и угомонились. Само-собой, сон в таком состоянии не шел. Я следил за ощущениями, Гоша следил за мной, чтобы в случае, если я начну метаться и биться о потолок, тут же меня разбудить. И провалялись мы так часов до трех, и еще немного, а вот потом за окном застучал дождь.

***

— А-а-а-а!!! Твою мать! — мои руки судорожно заскользили по мясистому черному телу, толщиною в пожарный рукав, которое выходило из меня, ровно в том месте, куда мне не так давно засадили стрелу. Тело это напряглось и начало упруго извиваться, захлестывая мои запястья и показывая недюжинную силу, чем привело меня просто в животный ужас: — Что это за дрянь?! Уберите ее на хер с меня!!! — Не блажи, истеричка! Всю процедуру обломал, — появившаяся надо мной рожа, еле освещенная дрожащим пламенем свечей, была еще страшнее той твари, что вгрызалась мне в грудь.       Старуха выглядела, будто бы ее убили и закопали в мокром лесу еще прошлой осенью, и вот теперь она отрылась, чтобы немного поразмяться и поиздеваться надо мной.       Все лицо ее стремилось вниз: отвисший подбородок, из которого торчало несколько толстых и жестких волосин, жухлая картофелина носа, дряблые щеки над глубокими бороздами носогубных складок, редкие, но тяжелые брови над темными провалами глаз, такими бездонными, что не было видно в них ни зрачков, ни радужки, ни даже самих глазных яблок.       Вся эта рожа свисала, как мокрая тряпка с лысого и блестящего черепа, который просвечивал сквозь рыжую паклю сухих и ломких волос, существовавших будто бы отдельно от кожи и приклеенных к ней непонятным образом. — Акафист не дочитала, теперь все заново!       «Какой акафист! Ей на ступе летать да детей жрать маленьких, с кровью», — мысли мои метались, как взбесившийся теннисный мячик в тесной коробке.       Баба-яга ухватила мурену поперек туловища, обмотала вокруг кулака и, упираясь тощей, но жилистой рукой мне в плечо, с видимым усилием оторвала ее от моей грудной клетки.       С противным и увесистым «Шмяк!», она бросила животное в большое жестяное ведро в углу комнаты, а затем, повернувшись, кинула мне тряпку, резко пахнущую спиртом: — На, вон, кровь вытри!       Все еще тяжело дыша от омерзения, я сложил тряпицу в три слоя и прижал к себе этот самодельный тампон, который сразу впитал немаленькую лужицу моей драгоценной крови. — Он что, геруд у тебя не видел? — спросила она кого-то невидимого в полумраке, вытирая руки, состоящие из одних костей, мышц, вздутых вен и старческих пигментных пятен на сморщенной коже.       Из угла комнаты раздалось знакомое похохатывание Ухвара: — Что, Бэтмен, обосрался? Это ж просто пиявка! — Здор-р-ровая какая!!! Тфу, откуда вы эту гадость берете?! — я все еще возил спиртовой тряпкой по груди, скользкой от крови и секреции твари. — Зато лечит прекрасно. Идеальный симбионт: она ж думает, что надолго присасывается, поэтому начинает о тебе заботиться. Костную ткань восстанавливает, сосудики там всякие, вплоть до капилляров заново выстраивает, кровь обеззараживает. Ну и сама пару стаканов отхлёбывает, не без этого. Баш на баш… Потом дочитаешь, Ерига, на сон грядущий. Нам с добрым молодцем пошамать надо чего-нибудь с гемоглобинчиком.       Тут я вспомнил о своем снаряжении и захлопал руками по телу и мешковине, которая устилала лежанку вместо простыни. — Не паникуй, тут твое добрище! — сказал Ухвар. Я с трудом повернул голову и нашел взглядом своего проводника, который сидел, облокотившись о стену на грубо сколоченном деревянном табурете. Один сапог он спрятал под него, а другой уперся в перекладину стола. Проводник взял со столешницы фонарик и нажал кнопку — заискрило, раздался резкий, но такой родной треск, что я вздохнул почти с умилением. — Занятная штуковина. Слышь, Ерига? У них в Терре магов почти нет. А они такие артефакты делают — любого темного затошнит. Взять хоть ядерную бомбу… Знакомься, Жендос — Ерига, здешний судовой врач. Она тебя и выходила.       Бабка кивнула: — Здрассти! — и небрежно швырнула тряпку в то же ведро, куда отправилась толстая геруда, которая ощупывала край жестянки кончиком хвоста, но вылезать, кажется, не собиралась.       Я откинулся на подушку, приводя дыхание в порядок, и огляделся.       Низкий дощатый потолок, по которому время от времени кто-то ходил сверху, был освещен все теми же свечами, расставленными вокруг меня. Их я насчитал больше десятка.       Такие же доски устилали пол, а в стене из бруса были проделаны подряд два небольших окна, забранных крупной деревянной решеткой, за которыми снова было темно.       Три широких кровати, табуреты и стол на козлах были сколочены добросовестным, но чуждым к прекрасному, плотником: все было из крупных брусков, досок и реек, не обработанных даже напильником.       «Как бы заноз не нацеплять», — подумал я, поднимаясь. Меня все еще немного мутило и пошатывало. — Пойдем-ка, проветрим тебя! — предложил Ухвар, скептически глядя на меня, слез с табурета и направился к низкой двери. Чтобы выйти из нее, даже мне пришлось немного пригнуться.       Снаружи также шел дождь, но на нас не падало ни капли. Я поднял голову и смог разглядеть блестящее, в свете единственного кованного фонаря, брюхо баллона, сшитого из шкур каких-то огромных животных. Дождь барабанил по его не слишком сильно надутой поверхности, от которой в ночной воздух исходили клубы пара. Корабль оказался цепеллином. — Там, в трюме — печь. Горячий воздух поднимается из кочегарки по этой трубе и обогревает баллон, потому и пар от него, — Ухвар указал на раструб, похожий на патефонный, который поднимался снизу и охватывал часть днища баллона, — Так и летим.       Мы подошли к борту и, облокотившись на него, стали смотреть вниз.       Капли сбегали по канатам, вантам, снастям; какой-то длинный шест, приделанный на подвижных петлях перпендикулярно борту и напоминающий бушприт с треугольным парусом, слегка менял направление, в зависимости от ветра.       Свежий, холодный воздух и брызги, отскакивающие от боковины дирижабля, довольно быстро привели меня в жизнеспособное состояние. — Это торговое судно, совсем небольшое, — Ухвар перегнулся через борт, поискал глазами и прочел вверх ногами название: — «Корона Персея». Я давно заметил: чем поганей посудина, тем громче название. Команде платить нечем, те чуть ли не бунтуют уже, а капитан за любой фрахт цепляется. Сейчас вот крокодилов князю везем‎, — он указал на качающуюся внизу на канатах сеть, в которой шевелилась какая-то темная масса.       В ответ на мои расширившиеся глаза, проводник покрутил ладонью у виска и пояснил: — Князь с прибабахом мужик: один из немногих настоящих магов в этом мире, талантливый химеролог, а занимается фигней всякой. Собирает из частей животных разных тварей и продает богатым извращенцам, и в веселые дома по всему миру, да и в другие миры тоже, через проводников. О тентаклях слыхал?       Я представил себе гиганского связанного осьминога, которого пытаются впятером затащить из корридора в купе и прыснул: — Я думал — это только в японских мультиках бывает. — А они, думаешь, откуда их взяли? Сами придумали? Просто к вам они тоже попадают, только мало их: проводник ваш три шкуры за контрабанду дерет, невыгодно. Но в целом казна пополняется: одна тварюшка, как тутошний бомбардировщик стоит. А с боевыми химерами у него не ладится что-то — вот и клепает тентаклей. И даже не спрашивай, зачем ему сейчас крокодилы!       Порядком замерзнув, мы вернулись в каюту под рулевой палубой. Старуха и вправду глодала какой-то мосол: мосол был и вправду сырой, кровь стекала из уголков ее жующего рта и, каждый раз, когда она вгрызалась в мясо, капала и дробно стучала по дну жестяной миски. От одного этого вида мне захотелось снова кинуться наружу, перегнуться через борт и вывернуться наизнанку прямо на крокодилов. Однако, в желудке было пусто, а после ранения во рту не было и маковой росинки, да и пиявка, я думаю, порядком истощила мои силы. Я плюхнулся обратно на свою лежанку. — Ладно, утром пожрешь, — понимающе буркнул Ухвар и уселся за стол в поисках чего-то более традиционного.       Я взглянул на стену над старухиной кроватью и заприметил рядом с лампадкой и вполне нормальными иконами кусок толстой пеньковой веревки с жутковатой висельной петлей. — Меня в Крыженцах горожане вздернуть пытались, за колдовство: они думали это я мор на их скотину навела. Дубье осиновое! Не фиг прелым сеном своих овец кормить. А меня за это — в петлю, понял? Да веревка оборвалась почему-то, — бабка довольно гугукнула, — А второй раз у них вешать не положено — на беду вроде как. И пошла я по полю с узелком, пока капитан Грач мне лекарский патент не справил, да на борт не принял — есть еще интеллигентные люди на свете. А это, вроде как — талисман мой. — Она тебе стрелу-то и вытащила, да подлечила как надо — редких талантов человек! — Ухвар кивнул на бабку. — Спасибо Вам! — искренне поблагодарил я, желая реабилитироваться за крики и панику, — Вы тут, вроде как, за хирурга? — За педиатра, блин! — захихикала старуха, — Только и делаю, что сопли людишкам вытираю. Да геруду, вон, выкармливаю, как поросенок скоро будет. Матросики-то, они ж как дети, ей Богу: кто ножик в пузе из кабака притащит, кто башку на спор крокодилу в пасть засунет. Я не понимаю, как мы с такими дебилами в команде еще не разбились в кашу!       Я приподнялся в кровати повыше и закинул руки за голову. Боль в груди была еще сильной, но тупой и терпимой. — А со мной что было? — спросил я, еще раз окинув себя взглядом. — А что было? Подстрелили тебя, как куря. Наконечник грудинную кость проломил, да в ней и застрял. Вообще, тебе просто охренительно повезло: пара вершков вправо-влево и крышка бы тебе, братец! А так, даже ребра целыми остались. Ты стрелу-то видел? — Видел. С надписями какими-то была. — Правильно, внимательный ты у меня, — кивнул мой наставник, — Это альшарская стрела, можно сказать — снайперское оружие. Стреляли издалека и почти вслепую — такие лучники в паре работают: сам лучник, собственно, стреляет и задает общее направление. А с ним — альшарский колдун, он стрелой управляет. Во-первых: летит она в два раза дальше, а во-вторых: бьет точно в цель. В нашем случае, либо колдун кривой попался, либо ты сместился в самый последний момент. Ну и на излете она уже была. Такие вот дела. Ты оберег мой на себе носи всегда, он много от чего помогает. В том числе — стрелам нос крутит.       Скосив глаза в сторону стола, я увидел давешний шнурок с шерстью и монетами, лежащий поверх моего снаряжения. — Спасибо, Ухвар, — вновь поблагодарил я, — У меня, кстати, и после пробуждения последствия были на пол организма. Если меня здесь шлепнут, я там тоже умру? — Вполне возможно, хоть и не факт, так что будь аккуратней.       Бабка прошлепала к окну, кряхтя открыла рассошуюся раму и выбросила кости за борт. Потом принялась поправлять и зажигать погасшие за время ужина свечи. — Альшары эти, кто они? — спросил я, помолчав. — Обитатели Альшарских равнин на юге. Берут силу у ифритов, песчанных духов пустыни. Взамен отдают им что-то очень дорогое, например с десяток лет собственной жизни. У них это — единственная возможность прокормиться и поднять детей. Нанимаются в любые войска, где есть лучники. Хотя, мне кажется, что это — идиотизм: на равнинах, кроме барханов и жухлых растений нет ничего, на кой-черт там жить? Земель-то незанятых вокруг полно. — Так, босота, хватит лясы точить, ложитесь почивать, а я, все ж-таки, ритуал закончу, — Ерига достала из-под кровати толстую книгу, которая была заключена, вместо обложки, между двумя потемневшими деревянными плашками.       Мы замолчали. Хотя, в последнее время я не столько говорил сам, сколько слушал и впитывал информацию о мире, в который мне суждено было вляпаться. Судя по всему, он не так уж сильно отличался от нашего средневекового бардака: те же люди, те же государства — пара крупных и бессчетное количество княжеств, герцогств и отдельно существующих общин, которые могли просто отгородиться частоколом и жить по своим собственным законам, плевав на князей и герцогов. И много-много никем не занятых и вовсе не исследованных земель. Небо и созвездия, кажется, тоже совпадали: как объяснил Ухвар, не было у Персея никакой короны, а название корабля было всего лишь гордой фантазией судовладельца.       Большинство птиц и зверей были точно такими же, как и у нас, но встречалась и местная экзотика, большей частью зубастая и недружелюбная.       То, что действительно было в новинку — так это магия. Ее здесь было не так уж много, по словам Ухвара — по-настоящему сильные маги встречались в единичных случаях, зато было множество мелких колдунов, травников, лекарей, стрелков. Каждый из них умел делать, как правило, что-то одно, чем и промышлял, зарабатывая свой хлеб.       Еле заметное покачивание небесного корабля было больше похоже на качание люльки с младенцем. Ну да, ведь по-сути, это и была люлька, подвешенная снизу под баллоном дирижабля.       Я задремал и слышал глухое шлепание капель дождя по обшивке корабля, бормотание бабки, читающей похожие на наши, но неизвестные молитвы, ритмичное поскрипывание канатов, трущихся о дерево.       И тут же — бормотание Гоши, который взялся повторять Социальное право, стук дождя о жестяной подоконник, желтый свет лампы.       Я лежал в полусне, прикрыв глаза, а когда открывал их, видел то отсветы фар проезжающих снизу автомобилей, которые проползали по стенам и беленому потолку нашей комнаты в общаге, то потемневшие от копоти свечей струганные доски потолка в каюте «Короны».       Ребристая и уже нагретая мною рукоятка пистолета, изолента, неудобно стягивающая кожу, и тут же — полное их отсутствие и колючее шерстяное одеяло в шотландскую клетку — единственный способ согреться в непотопляемой каюте.       Строгие лики незнакомых святых на стене с единственным огоньком лампадки, оставленной Еригой после окончания молитв. Этот маленький круглый огонек в красном стекле медленно смещался то вправо, то влево, повинуясь силе тяжести. Ленивое хлопание ткани парусов.       Скрип маркера по странице, неразборчивое жужжание из наушников Гоши, кликание мышки…       Вывел меня из этого переходного междумирья визгливый свист боцманской дудки, множественное, но неторопливое бухание сапогов по палубе, забористая матерщина (басом) и юношеское причитание (фальцетом): — Прогрыз! Прогрыз, с-с-сука!!! Петлей его надо. И багры тащите! Я встряхнулся: каюту вовсю уже заливало утреннее солнце.

***