Только вместе

      Миша фактически засыпал под рассказ насекомовода, который все никак не заканчивал говорить. Единственным, что мешало ему упасть головой на парту, было чувство беспокойства, вызванное полным обмундированием говорящего мужчины и присутствие в одной комнате с ним заменяющего учителя химии. Он сидел около учительского стола, на одной скамеечке с пожарным, и иногда оглядывал класс почти заинтересованным взглядом, за которым, впрочем, никакого интереса и не было. Кротко но многозначительно он смотрел только на Мишу и на Катю, иногда облизывая губы и кивая, делая вид, что слушает профессиональные рассказы родителей учащихся.       Когда пришла очередь милиционера, Соловьев встал, стеклянным взглядом смотря вперед себя, и прошел к доске. Рыжий сидел сзади и Миша чувствовал тяжесть из-за его присутствия. — Ну, расскажите же нам про вашу… Опасную и трудную профессию! — сказала учительница, сцепляя руки в замок на груди. Павлов одобрительно улыбнулся. — Что ж, профессия и правда довольно опасная, — начал, — Поэтому в милиции работают только честные и… Смелые люди, — он съежился немного, понимая, что в этом мире все, кажется, так и есть, — Честность, конечно — самое главное в нашей работе, так как нам доверяют люди и мы должны оправдать их — ваше — доверие.       Он никогда раньше не выступал перед людьми и ему было немного неудобно. Что уж немного, ему было очень неудобно. Он запинался, и его все тянуло посмотреть то на Катю, то на Шуру, то на… Павлова. Но он говорил еще, говорил про добро, про чувства, про правду, которая непременно окупится, и смотрел он на Фадееву, которая до одури была похожа на мать, и от одного взгляда на которую сносило крышу. Если бы Миша сейчас не трясся как школьник у доски, дающий импровизированный ответ на неоднозначный вопрос, то он обязательно улыбнулся бы, взял ее за руку, сказал, что чувства и правда — это все, что его любовь к ней есть, но говорил он сейчас классу и не мог вложить в сказанное то, что хотел бы высказать Кате. Сейчас он имел ввиду то, что даже самой его искренней и напуганной правде никто не верил. Слишком уж безумно она звучала. — Главное — не бояться. Главное — говорить искренне, и тогда тебя обязательно поймут… Поймут и простят… — Товарищ милиционер? — Миша услышал звонкий голос позади себя, который сначала позвал его, а потом спросил: — А расскажите, как же быть с ложью во благо?       Соловьев повернул голову, сталкиваясь взглядом с Рыжим. Приоткрыв губы, тот улыбался почти приятно, но вид лица его вызывал у Миши желание зарычать и разбить острые черты кулаком, так как отпечатались они у него в памяти надолго. Даже, наверное, надольше, чем лицо и голос Кати, что крайне огорчало и злило его. При виде недовольного лица Миши Рыжий нервно вздохнул и его грудная клетка поднялась, ровное дыхание сбилось. Соловьев помолчал, подумал, что ответить, проклял химика-маньяка больше тысячи раз за испорченную жизнь, за само существование и за сложный вопрос. Ответил, не отворачиваясь от него, будто говоря лично ему: — Иногда, бывает, соврать лучше. Но если ты прикрываешься святой ложью, которая только тебе на руку, и врешь как дышишь, то ты слабак, который не…       Когда что-то белое промелькнуло в поле его зрения, он отвернулся от Рыжего и увидел самолетик. Небольшой бумажный самолетик, который спикировал к стене, и который подняла завуч, разворачивая. Ойкнув, она закрыла рот рукой, и Миша, любопытствуя, бросил взгляд на рисунок, который был внутри. Нахмурившись и взглядом выражая тотальное непонимание, он выхватил его из ее рук и поднес ближе к лицу.       На бывшем самолетике были схематично изображены три человека: Катя, которая была мало похожа на себя и была определяема только по желтым волосам, рыжий мужчина, в котором Соловьев узнал Павлова, и сам Миша, который этих двух людей держал за руки. Над ними летали несколько бесцветных сердечек и кривых знаков вопроса.       Не поднимая глаз, милиционер покраснел и немного погодя посмотрел в ту сторону, откуда предположительно был запущен кусок бумаги с кривой карикатурой. — Ледяхов! — громко воскликнула завуч.       Павлов в это время поднялся и через Мишино плечо глянул на рисунок. Он показался ему весьма любопытным и решительным движением был освобожден их мертвой хватки Соловьева. — Занимательно… — он пробормотал, слабо улыбаясь. Миша в свою очередь покраснел и резко повернулся к химику, стремясь вернуть набросок и избавить от него и без этого несчастный мир. Только Рыжий не дал ему этого сделать. Вставая на носочки, он вытянул руку вверх, не давая милиционеру совсем немного дотянуться. Десять сантиметров разницы в росте решали и Рыжий хотел засмеяться, при этом умело пряча содержание рисунка от класса, который понятия не имел, что там такого, что могло вызвать подобную реакцию у защитника правопорядка.       Фадеева тоже не удостоилась чести увидеть бесчестный рисунок, а Шура сидела и своей светлой детской головой понимала, что Ледяхов был действительно прав, когда сказал, что ее папа был с другим человеком, а не с мамой. Вот только с кем? Федя сказал, что вроде как целовался Соловьев с обоими.       В ее глазах случайно появились слезы, и она встала с места, привлекая внимание всего класса, который внимательно следил за сражением за кусок бумаги, пытаясь угадать его содержание. Когда Соловьева выбежала из класса, хлопнув дверью, Миша опомнился и незаметно, но сильно ткнул Павлова под ребро. Крикнув имя дочери, побежал за ней вслед. Рыжий крякнул, схватился за бок, но после ухода милиционера сразу же выпрямился, ловко складывая лист пополам, и, почти незаметно опуская его в карман брюк, поправил галстук и премило улыбнулся классу.       Завуч всплеснула руками и вернулась в свое обычное состояние, все еще, конечно, смотря то на Фадееву, то на Павлова. — Дети! — она сказала, — Знакомьтесь, это ваш заменяющий учитель химии! Товарищ Павлов Евгений Борисович. Он, как и все эти… — обвела рукой оставшихся профессионалов, — Люди… Представляется на месяце открытых уроков. Прошу любить и жаловать!       Немного одернув рукава, поправив волосы за ухом, он шагнул вперед, загадочно улыбаясь, оглядывая класс и своим видом отвлекая его от немного неудобной ситуации, которую они лицезрели минуту назад. Взглядом немного уцепился за Катю, мысленно ругая себя. Огладив карман брюк, в котором лежал прелестный и наивный детский рисунок, он посмотрел на автора, Ледяхова, и тихо начал: — В отличии от профессии товарища Соловьева, моя честности не требует. Только знания, точность, вера в себя самого и, пожалуй, холодный расчет…