Праматерь Тьма: наброски

      Федор щелкнул пальцем по горлышку бутылки, и винная пробка поползла вверх. Подражая изяществу аристократов, он поймал ее и, оттопырив мизинец, поднес ее к лицу; с ироничным наслаждением вдохнул аромат.       — М-м-м, — протянул почти блаженно, — ну и дрянь же нам завезли в этот раз! — И по-солдафонски сплюнул себе под ноги.       В казарме третьи сутки почти никто не ночевал: бои на втором уровне шли затяжные, и солдаты возвращались сюда только в случае тяжелых ранений. Светлая шваль в этот раз драла остервенело, раненых было — успевай считай. Но, куда деваться: отсиживались-отлеживались в казарме пару часов, восстанавливаясь, регенерируя, — и снова в бой. Только снабженцам было плевать на эти блядские рокировки: война войной, а обед по расписанию. Даже ящик винца для бодрости духа нашли.       — Две тысячи пятнадцатый, — Аглая отбросила в сторону свой меч и забрала у Федора бутылку. — Дерьмовый был год, не виноград, а недозрелый изюм тогда собрали.       — Так и не пей, — встрял Фома, размашисто чиркая камнем вдоль лезвия. — Как будто одна тут, цаца.       И все же он, отложив свой меч, взял Аглаин, осмотрел придирчиво, достал из-за голенища ветошь и начал полировать клинок.       Дверь хлопнулась о стойку шконки. В казарму ввалился, опираясь на оголенный меч и схаркивая на ходу кровью, Степка.       «Совсем салага, — с жалостью глянул Федор, — вторая заварушка всего, а мрак его знает, переживет ли».       Аглая шваркнула бутылку на стол, дыхнула в замызганную кружку и, вытянув манжету рукава на самое запястье, прошлась по краям, смазывая остатки чьей-то подсохшей помады. Не ее: Федор за полтора века так и не видел, чтобы хоть раз накрасилась. Как будто и бабой никогда не была, а сразу солдаткой родилась, в бабском теле лишь по ошибке встряла. Тася — та вовсю марафетилась. Хоть на построение, хоть на резню, — ей до задницы было, хоть сам Война войди: пока реснички все не выправит…       — Войну… — Степка выхаркнул еще с полстакана крови, а все напряглись, подобрались, Фома привстал на полусогнутых; Аглая шумно хлебнула прям из горла. — Войну убили.       Бутылка кисляка раскололась, залив засранный за эти жаркие деньки дощатый пол. К запахам крови, пота и злости на светлых примешалась еще и спиртяжная вонь. Федор поморщился и встал; встал и Фома, оставив меч Аглаи лежать на матрасе. Все трое, не сговариваясь, вытянулись смирно и отдали честь.       — Да не пожрет тебя Глотка, старый Война.       Степка тоже старался кое-как вытянуться, запоздало отдал честь.       — Вольно, бойцы, — громко, но отчего-то хрипло скомандовал Федор, когда Степка уже почти ополз вдоль своего же меча. — Аглая, к оружию.       Аглая моментально призвала свой меч и на лету сменила его траекторию, отточенным движением вогнав в ножны. Федор взял свою портупею с мечом руками — он не любил применять волшбу к оружию, — на десяток сантиметров вытянул клинок, коротко приложился губами к прохладному металлу; резко задвинул в ножны по самую гарду.       — На позицию, — приказ Федора еще разлетается шепотом по углам казармы, как их с Аглаей и след простыл.       Степа садится на кровать рядом с Фомой, еще раз выхаркнув полный рот крови.       — А чего Федор-то раскомандовался?       В Степиной голове никак не укладывается: их ротного больше нет.       — Так а кто, — Фома криво скалится, — ты, что ли?       Резкая вспышка больно бьет по глазам. Тася, ненамного опытнее Степы, видимо, успела-таки сжать свой портал-амулет и сбежать до того, как в нее влетели заклинания и пули светлых.       — Везучая, — Степа пытается улыбнуться сквозь адскую боль, но Тася мигом отшивает:       — Глотка тебя дери, ско...       Степа не успевает понять, как Тася влетает в дальнюю стену и Фома телепортируется к ней, но она уже скулит под тяжелыми, с широким замахом, пинками. Фома бьет жестоко и, кажется, с каким-то упоением; наматывает ее косу себе на руку и выдергивает в стоячее положение.       — Не смей, — Фома рычит, — никогда, сука, слышишь? — не смей!       Он с силой встряхивает Тасю и, наконец, отпускает.       — Хер вонючий, — Тася плюет себе под ноги, и на этом потасовка заканчивается.       Степа знает: в другой раз Тася и ответит, но сейчас не время — светлые разносят, не до внутренних разборок.              Фома опускается на стул, который еще за Федором не остыл, и, поставив локти на колени, опускает голову на руки.       — Салаги.       Старый солдат молчит невыносимо долго. Хотя, кто не знает — ни за что не догадается, что он старый. Выглядит лет на тридцать с небольшим. Да все они, в общем-то, выглядят на тот возраст, когда подписали контракт с Мраком. Степа пытается свести края раны руками, чтобы прихватились поскорее: шутка ли, второй день без сна, и уже не первое ранение. Долго рассиживаться нельзя, надо поскорее обратно, на позицию.       Тася пинает винный ящик, он отвечает глухим звоном; достает оттуда бутылку и резкой отмашкой кинжала наискось отрезает горлышко — Степа так не умеет. Прикладывается к вину, как путник к воде.       — Ты, Таиска, — наконец продолжает Фома, — даже не знаешь, что чешешь. А коли не знаешь, так и чесало свое прикуси.       Тася и ухом не ведет, продолжает хлебать вино. Фома вышибает заклинанием бутылку у нее из рук и чуть не разбивает кулаком столешницу:       — Сидеть, сука! — он снова сцепляет руки, и повторяет уже тише: — Сидеть, я сказал.       Тася нехотя садится на соседнюю со Степой кровать.       — Вы двое, — Фома кивает на них поочередно, — вы вообще знаете, что такое Глотка?       Степа качает головой. Кто ж ее знает, эту Глотку. Оттуда не возвращаются. Впрочем, и дотуда вряд ли кто способен дойти. Она глубоко, на самых нижних уровнях мира Мрака, а никто дальше четвертого и не ходит: пятый уже во власти демонов, чьи имена надо знать, чтобы победить. Разве что вот казнили предателей, выдавая «билет» в самый низ.       Фома отводит взгляд и сокрушенно вздыхает:       — Простые говорят мифом: «Зевс сверг Кроноса». Только мы-то не простые. И живем будь здоров. Хоть что такое «хронос», знаете?       — Так просто? — Степа не верит, смотрит Фоме в глаза.       Тася закидывает ногу на ногу и склоняет голову набок. Степа думает, что, по-хорошему, ей бы вернуться, нечего за здорово живешь сидеть, каждый клинок на счету, каждое заклинание.       — Фома, хер ты ссаный, прямо скажи: чего надо? Нет никакой Глотки, просто ругательство. Сами себе придумали, пока тысячелетиями в этих казармах да боях кисли, а теперь разводите, — она делает эмоциональный жест, пытаясь обозначить, что же они «разводят».       — Пока ты не сходишь туда-обратно и не скажешь, что Глотки нет, она есть. И никогда, — Фома подрывается со стула и, подойдя к ней вплотную, грубо хватает за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, — никогда не кляни Глоткой своих.       Он хватает свой меч и телепортируется прочь, кажется, еще быстрее, чем пару минут назад к Тасе.       — Все там будем, — она философски пожимает плечами и телепортируется следом.       Степа остается один в плотной тишине казармы, сосредоточенно сживляя мышцу за мышцей и глядя в светлый потолок, на котором мягко переливаются неяркими оттенками светильники-облака.