До Луны и обратно

Бакуго Кацуки просыпается. Бакуго Кацуки не понимает, что происходит. Кругом пиликают медицинские приборы, сам он утыкан иголками и датчиками, и это явно не то, чего он ожидал. На попытку встать голова в районе затылка взрывается болью, и Бакуго с матами падает назад на больничную койку. На громкие нецензурные крики из-за двери высовывается чья-то морда. Подозрительно знакомая морда с острыми зубами, посылая лучи радости и добра, вваливается в палату, и на этом совпадения заканчиваются. Трудно поверить, что Киришима вот так вот за короткий срок прибавил в росте и весе: вместо острозубого пацана, которого куда не ткни — везде один сплошной угол, Бакуго видит детину на голову выше его самого, раздавшегося в плечах и внушительно подкачавшегося. Бакуго проглатывает возмущение вместе с матами, потому что происходит какая-то поебень, в которую его не посвятили, и это конкретно так нервирует. Лицо не-совсем-Киришимы приобретает виноватое выражение, и знакомый голос («Ты в порядке, Баку-бро?») кажется тоже неуловимо чужим. — Какого хрена я здесь валяюсь? — сипит Кацуки не своим голосом, и добавляет пару матюков, потому что башка болит безумно, его как будто Цементос приложил, ей-богу. Киришима смотрит по-прежнему виновато, чешет затылок. — Что последнее ты помнишь? Кацуки задумывается. Вокруг определенно происходит какая-то хрень, а он и не в курсе. — Как вы с ебанным Деку и очкариком пролетаете над нами. Хуевый был план, честно. Так Деку и передай. А, еще Всемогущего помню. Он правда такой скелет? Эйджиро смотрит удивленно и Кацуки раздражается еще больше. — Да знаю я, чей эти был план, из вас всех довольно херовые актеры. Без обид. У Кири на морде отражается сверхъестественный ужас, как будто при нем только что съели его бабушку и попросили чем-нибудь запить. Он отворачивается и бросает куда-то в пустоту: — Доктор, все действительно так плохо? Что ему отвечают, Кацуки уже не слышит, но явно видит как выражение лица Киришимы сменяется на обреченное. Он поворачивается, и от его жалкой утешающей улыбки становится не по себе. — Ничего, Баку-бро, все в порядке. Доктор сказал, ты все вспомнишь, нужно только немного подождать. Причуда тоже скоро вернется. В следующий раз тебе стоит хотя бы говорить, куда ты идешь. Лезть в одиночку в злодейское логово — не самая лучшая из твоих идей. Бакуго неверяще щелкает пальцами, и… Ничего. Не. Происходит.

* * *

Самое поганое в этой ситуации то, что он не чувствует своей причуды ВООБЩЕ. Это всегда было так естественно — злиться на Деку, на людей, на окружающий мир. На даунов-одноклассников и тупых учителей, на слабых злодеев и Киришиму, который не понимает элементарные вещи в математике (корень из дискриминанта — что может быть проще?). Достаточно было вспыхнуть злости внутри него — и она вырывалась наружу по щелчку пальцев, взрывая нитроглицерин на ладонях. А сейчас… С потом не было никаких проблем. Он просто, ну… Не взрывался. Словно переключатель убрали. Он даже злиться не мог нормально: изображал раздражение скорей по привычке, чем реально его ощущал. Не было даже злости из-за потери причуды — все его эмоции перекрывало одно сплошное серое равнодушие. Эйджиро свалил еще час назад, оставив после себя лишь ощущение недосказанности и крупного такого наеба. Обещал в следующий раз притащить Тодороки («На кой-хрен мне этот Двумордый?» — «Ты не называл его так уже три года, бро, и теперь я чувствую себя ужасно старым!»). Ничегонеделание раздражало, и Бакуго мучил вопросами дежурного врача. Вопросы были дебильными, но ответы дали ему значительно больше информации, чем он ожидал получить. Его зовут Бакуго Кацуки, ему двадцать один, он возглавляет топ-десять героев-новичков по популярности, известности и выполненным заданиям и работает в команде с Киришимой и Двумордым («Тодороки, Кацуки-кун, Тодороки Шото»), которую в народе уже прозвали Великолепной Тройкой. Вот и все. Ах да, и еще в этом мире нет Всемогущего, и много других разных «и», которые он не может знать, но может ощутить на собственной шкуре. Он возвращается в собственную квартиру, которую совсем не знает и не помнит, вертит в руках незнакомые вещи («Это твое, Кацуки») и совсем не знает, что ему делать дальше. — Жить обычной жизнью, наверное, — почесывая затылок, рассеянно отзывается Киришима. Они сидят в маленькой кухне и цедят безвкусный чай. — Выполнять задания, спасать людей, бить морду злодеям. Скоро все встанет на свои места. — Киришима вдруг перегибается через стол, озорно сверкает глазами. — Расскажешь, кто такой Всемогущий? Я не слышал о герое с таким именем, но он явно интересный мужик! — Потом, — качает головой Бакуго, и чувствует себя удивительно мудрым и дальновидным в своем неестественном спокойствии. Незачем Киришиме пока что знать об этом. Если он начнет говорить о несуществующем (но это не точно) человеке, то его вполне могут упечь в психушку как героя, поехавшего крышей на одном из заданий. Такое, вроде бы, уже случалось. Так что он сам разберется, что произошло: предположений много, но в то же время ни одного, что звучало хоть каплю похоже на правду. Он решительно бьет кулаком по столу, отчего чашки на нем подпрыгивают, и спрашивает: — Что у нас на сегодня? — У тебя — ничего, — лениво отзывается Киришима, привыкший к выкрутасам Взрывокиллера, и поясняет: — Ты на больничном еще неделю, а потом уже на задание. На этой неделе работаем мы с Шото, так что можешь не беспокоиться. Отдыхай. И, сказав спасибо за чай, уходит. Возможно, Кацуки сейчас на самом деле спит и видит очень долгий и реалистичный сон. А может быть, валяется в коме. Или под наркозом в злодейском логове, откуда его не смогла вытащить команда горе-спасателей, и скоро произойдет что-то неминуемо ужасное. Бакуго не уверен, что хочет знать.