До Луны и обратно

С того самого дня Бакуго сутками пропадает в Атриуме и вытащить его можно лишь на задания. Даже на предложение Киришимы перекусить он откликается чрезвычайно редко. Настолько, что тот начинает беспокоиться. Его слова не выходят у Кацуки из головы, но все попытки найти это «что-то» проваливаются, сливаясь в одно неразличимое пятно в голове. Бакуго мутным взглядом обводит приевшийся за две недели потолок, каменные холодные стены, и пробует снова и снова, пока не погружается в равнодушное отупение. Примерно на сороковой раз, воспроизводимый им уже на полном автомате, мысль снова мелькает внутри, но ускользает прежде, чем Бакуго успевает ее ухватить. Он сдается. Не совсем, но почти. Нужно действовать иначе, как-то по-другому, потому что за те дни, что он здесь сидит, он не добился практически ничего. Он садится в позу лотоса, вспоминая, как это делал Киришима, и начинает думать. Нужно начать сначала. Что дает силу его взрыву, кроме самой причуды и нитроглицерина на ладонях? Эмоциональное состояние. Злость. Ярость, если можно так сказать. Можно ли как-то дозировать ее? Он не пробовал так делать еще ни разу, просто потому что эмоция была одна, и целиком: она либо есть, либо ее нет. Может ли сила взрыва зависеть от силы его ярости? Вполне, если попробовать сознательно контролировать это. Бакуго принимается за дело.

* * *

Спустя два часа есть незначительные подвижки. Это практически ничто, но во много раз больше, чем было до этого. Например, Киришима бесит его не так сильно, как остальные. Его проблемы с математикой гораздо менее бесячие, чем морда Тодороки, потому что равнодушное выражение с его лица стереть труднее, чем неудавшееся решение корня дискриминанта. А сделать это законно и вовсе почти невозможно. И вот так, попеременно представляя себе то одно, то другое, Бакуго старается уловить разницу. Выходит, если честно, не очень. Он задолбался и уже понял, что нашел совсем не то что искал. Кацуки поднимается с пола с чувством морального неудовлетворения и тянется к телефону: кто-то из его команды прислал сообщение о задании. Пишет ему, конечно, Киришима, и его сообщения в деловом духе выглядят примерно так: «Нам нужна подмога, приходи туда-то и и туда-то, начинаем через час». Бакуго пожимает плечами и идет собирать вещи. На сегодня достаточно. Иногда, чтобы продвинуться дальше, необходимо сделать перерыв.

* * *

В этот раз они ловят злодея с огненной причудой, и Тодороки смотрит на него как на врага народа, хотя это-то как раз недалеко от истины. Самая большая засада в том, что конкретно этого злодея нужно доставить в отделение полиции, потому что группу для его транспортировки будут собирать еще час, и гораздо быстрее будет за пять минут дотащить его до полицейского участка, чем куковать на месте в ожидании. Тодороки вырубает его и размораживает, Кацуки взваливает на плечо. Как команда они действуют вполне сносно, и если Бакуго-которому-шестнадцать легче быть одиночкой, то Шото-которому-уже-за-двадцать, привык к закидонам своего сокомандника и даже успел с ними смириться. Паршиво, конечно, но Кацуки так и не нашел ни одной зацепки, почему все вышло так, как вышло. Он больше не проваливался в сон, у него не пропадали ни предметы из квартиры, ни контакты из телефона. Никаких глюков и странностей, за исключением мира, в котором ему двадцать один и Всемогущего не существует. Возможно, ему бы стоило искать тщательнее, но тогда нужно понять, откуда вообще начать. Когда они, наконец, доходят до полиции, их встречает заспанный дежурный, вокруг которого громоздятся одноразовые стаканчики с кофе. Он кивает им вместо приветствия и уходит куда-то вглубь здания, обещая позвать офицера. Бакуго сваливает бесчувственное тело прямо перед стойкой, разминает затекшие плечи. Работа героя оказывается напряжной и муторной, и любая ловля злодеев, будь то кража или что-то еще, со временем становится рутиной. От копания в собственных мыслях его отвлекает знакомый голос. Он звонче, чем он помнит, но все такой же раздражающий. Все оказывается немного не так, как он ожидал. Вместо зелено-белого придурковатого костюма со стремным капюшоном, перед ним — полицейская форма, которая сидит как влитая. Мундир, брюки, сапоги, — почему-то женские. И с каблуком. «Почему-то» превращается в «Потому что это женщина, Кацуки». Женщина встряхивает знакомо-незнакомой зеленой гривой, приветствует высоким звонким голосом: — Здравствуйте Бакуго, Тодороки. Шото кивает и смотрит пристально прямо в зеленые глаза, улыбается в ответ краешками губ. Бакуго хочет ослепнуть и оглохнуть, потому что это определенно подстава и, сейчас с неба посыпется град и разверзнется земля, как предвестник скорого апокалипсиса. Но он застывает и не делает ни того, ни другого, потому что Шото отвечает: — Здравствуй, Мидория.