Воронёнок: страшный год

      Дурной норов, что дохлый боров: нести тяжело, а бросить жалко. Так гласит народная мудрость. Именно эту поговорку никогда не учитывал Северус Снейп. В день своей выписки он, всё ещё хромая, направился на Косую Аллею забрать деньги из банка, а заодно зайти в гильдию зельеваров. Теперь можно не обучать бездарей, а спокойно взяться за серьёзных учеников, которым тонкая наука зельеварения по нраву. Поход оказался неожиданным и пока ещё не поучительным.       Огромные двери Гринготтс распахнулись, впуская Снейпа в банк и бывший преподаватель направился к гоблину. — Добрый день, — поприветствовал он старого гоблина с цепким взглядом маленьких глазок-бусинок, — Северус Снейп. Я хотел бы снять деньги со своего счёта. — Ключ! — грубо проскрипел гоблин не отрываясь от письма. — Вот, — на стол лёг старый ключ с позеленевшей от времени бородкой.       Хранилище профессора не было большим, сам зельевар не был богат или знатен, поэтому ехать долго не пришлось. На счету профессора нашлось сто двадцать шесть галлеонов, из которых сотню придётся отдать за ингредиенты, сто тридцать два сикля и восемьдесят четыре кната. Он не имел склонности копить денег. Зачем? Большую часть года он жил в Хогвартсе на полном пансионе, жалованье тратил на редкие ингредиенты и приготовление экспериментальных зелий, а возможность своего увольнения не рассматривал. Забрав всё из хранилища он направился в аптеку Малпеппера, отдал долг и со спокойной душой пошёл в гильдию, председателем которой являлся Жиг Мышьякофф. Тот встретил зельевара не сказать что радушно, но и не холодно. Решил сразу внести ясность в ситуацию: — Профессор Снейп, я хочу сразу сказать, что гильдия может допускать вас в свои стены не более двух недель. По прошествии этого времени вы должны представить своего ученика и, исходя из его знаний, мы определим, останетесь ли вы мастером или нет. — Хорошо, но только если ученик… — Никаких, но, и если. Все, кто пришёл сюда обучаться, отобраны лично нами и подходят в кандидаты на звание мастера. Никогда ещё Северус Снейп не думал, что его характер сыграет с ним злую шутку. Первый же кандидат в ученики, Аконит Эрвенмер, отказался от обучения, едва заметив школьного преподавателя. Тот тоже был изрядно удивлён, потому что считал этого пуффендуйца несобранным и неспособным сварить простейшее зелье. — Молодой человек, почему вы отказываетесь обучаться у мастера Снейпа? — поинтересовался старичок с эспаньолкой. — Мастер Марчбэнкс, при всём уважении к гильдии, я не доверяю профессору Северусу Снейпу. Может быть, он и один из самых молодых мастеров зельеварения, но он нарушает все правила приготовления зелий: перебивает концентрацию, кричит, ведёт себя не корректно и просто не смотрит, что делают его ученики. Я не стану обучаться у него. — Хорошо, а если я вами займусь? Только я очень суров. — Это честь для меня, — мастер Марчбэнкс.       От Северуса Снейпа отказались ещё девять кандидатов в мастера зелий. Десятый, прибывший с континента, посмотрел на остальных учеников и тоже не рискнул идти к этому мастеру, тем более, что мужчина имел неряшливый вид и явно отвратительный характер. Справедливости ради надо сказать, шанс Северусу Снейпу всё же предоставили, но через неделю стало ясно, что никто из учеников к нему не пойдёт. Даже выпускники Слизерина его избегали, опасаясь, что и без того подмоченная репутация многих из них, окончательно потонет. Уж они точно знали про метку на руке их бывшего декана.       Тот день запомнился Снейпу надолго. Его вызвал к себе Жиг Мышьякофф: — Гильдия приняла решение. Поскольку, чтобы подтвердить звание мастера, нужно выучить хотя бы одного ученика, с вас как с несправившегося, звание снимается. Вы всё так же можете писать в регулярные профильные издания, но не можете подписываться полным званием. Мы просим вас покинуть гильдию. Это не стало фатальным ударом, но Снейп разозлился. Уходя из гильдии, он, как мальчишка, жаждал, чтобы к нему «приползли» упрашивая, вернуться, а он отказался бы. Это стало началом конца. Подумав немного, он аппарировал в Паучий Тупик и стал писать письма, отправляя их совой. Сначала это были лучшие аптеки и зельеварни, издания журналов и парфюмерные лавки, но отовсюду летел только один ответ: отказ. Слишком многих он обучал за эти годы в Хогвартсе, а магический мир слишком узок. Дети, братья, сёстры, племянники рассказывали о профессоре немало, и ничего лестного не было сказано о нём. Скверный характер сыграл с ним дурную шутку. На работу его не брали, а мстительное поколение выпускников быстро разнесло весть по лавочкам поменьше. Как итог, туда тоже было не попасть. Идти на неквалифицированную работу ему не хотелось, и он решил уехать на континент. Тут и вылезли все огрехи молодости. Маги Италии, России, Германии сразу предупредили, что одно только его участие в фашистской организации тянуло на пожизненный срок в тюрьмах пострашнее чем Азкабан.       США просто не выдали визовый портключ, ну, а страны Азии и Африки Снейп не рассматривал, прекрасно понимая, будь он хоть трижды гением, но не вышел для них цветом кожи и разрезом глаз. Итак, он стал заложником Туманного Альбиона. Он ещё долго сопротивлялся, но когда в кармане осталось только десять кнатов, он решился. Стараясь не попадаться на глаза бывшим ученика и их родителям, он обходил Косую Аллею и искал работу. Первой в его списке стояла аптека Малпеппера. Уже без привычной резкости он спросил хозяина и был расстроен, когда вышел Гибикус Грэкхем. Фамильное сходство было налицо. Это был отец одного из старшекурсников-пуффендуйцев. — Что вам угодно? — холодно спросил мужчина. — Вам нужен зельевар? — Знаете, такая бездарь, как я и мой сын, обойдётся без сверхнеобходимой помощи. Для вас работы нет.       Не было работы и в кафе Флориана Фортескью, и в трактире Тома, и в кафе «Печень Дракона». Отчаявшись и понимая, что в мире магглов он не выживет по причине отсутствия хоть какого-то немагического образования. Когда в холодильнике стали кончаться продукты, а воровать у магглов стало невозможным, собаку ведь обмануть было нельзя, а оглушить тоже сложно, вот не человек она, он решил согласиться на любую работу. Вот только в магическом мире он не смог устроиться. По иронии судьбы он устроился разнорабочим в торговый центр, построенный на месте фабрики, на которой работал когда-то его отец. Он не пил, но тоска по положению, которое он занимал в обществе благодаря директору, в сочетании с тяжёлым физическим трудом, заставили его наконец-то задуматься о том, как бездарно он потратил все шансы. Видя жизнь магглов и окунаясь в её болото, он, как ни странно, начал жалеть о том, как он вёл себя со своими учениками. Учитывая, что в маггловском мире он не знал элементарных вещей, а старший смены неприкрыто называл его тупицей, пьянью и болваном. Как же хотелось проклясть этого самодовольного выродка, вот только его бы за такое не оштрафовали, а посадили в Азкабан. Приходилось терпеть, но это болото засасывало его всё глубже, а попросить помощи у директора не позволяла гордость. Скорее всего, Альбус Дамблдор, смог бы помочь своему бывшему ученику устроиться, но он не стал проверять Снейпа. Даже ему надоело терпеть столь тяжёлый и неуживчивый характер бывшего ученика.

***

      Директор Хогвартса остановился возле небольшого, уютного домика, обнесённого искусно выкованным забором, за которым виднелся палисадник с красивым цветником. Приложив руку к панели, изображающей старую ведьму и дождавшись, пока она не отправится к хозяину, он задумался. Как уговорить старого друга снова преподавать? Изначально он хотел взять с собой Гарри Поттера, но учитывая характер Воронёнка, решил, что это не лучшая идея.       Решётка распахнулась и на пороге предстал хозяин дома. Всё в его манерах выдавало сибарита. Он был каким-то полным, уютным и домашним. Пышные моржовые усы, залысины и плавные манеры, в сочетании с брюшком говорили о некоторой медлительности и неповоротливости. Очень обманчивое впечатление. Старый профессор Гораций Слизнорт мог дать солидную фору молодым. Увидев гостя, он просиял, но глаза приняли настороженное выражение: — Альбус, друг мой, что привело тебя в мою скромную обитель? — и правда, не разбирающемуся человеку могло показаться, что жилище бедновато обставлено, но намётанный глаз сразу бы увидел и сработанную на заказ мебель, и нэцке на каминной полке и редкие яства на столе. — Нужда, Гораций. Крайняя нужда. Мне пришлось рассчитать преподавателя зельеварения прямо посреди учебного года, а нового найти трудно. Должность ведь совмещённая с деканством. — И ты хочешь, чтобы я вернулся? — Было бы здорово. — Прости, но нет. Я уже привык к покою. Мои ученики меня не забывают, и мне хорошо. — Гораций, я тебя прошу. Я помню тебя деканом, ты единственный, кто мог справиться с факультетом Слизерин. — Ты не хуже меня знаешь, Альбус, как я справился. Не вернусь. — Брось, это была лишь ошибка. Том всегда был умён и обаятелен. Ты видел в нём учёного. — Да, Альбус! Да! Я не разглядел психопата! И поправить ничего нельзя! — Верно, но ведь остальные твои ученики сколько всего достигли. Где бы они были без твоего клуба и твоих протекций. Ты всегда замечал талант и усердие. А сейчас… — директор устало махнул рукой. — Нет, значит нет. Пойду я. — Подожди, у меня ананасы есть, засахаренные. Я ещё не решил. Расскажи мне всё. Старик вздохнул и начал свой рассказ, только об одном попросил: — не перебивать его. — После того, как ты покинул замок я долго не мог найти нового мастера зелий. Всё сложилось крайне неудачно. Кто-то уехал на конференцию, кто-то заболел, некоторые отошли от дел. В итоге я рискнул и взял на эту должность самого молодого за последние пятьдесят лет мастера зельеварения. Северуса Снейпа. — Директор отвлёкся и спросил. — А почему ты никогда не звал его в свой Клуб Слизней? Ведь это ты дал ему рекомендацию в гильдию? — Знаешь, Альбус, он хам. Пинками в светлое будущее никого нельзя загнать. Некоторым, чтобы начать думать, надо больно ушибиться. Причём не один раз. Я помог ему как смог. — Ясно. Сначала всё было неплохо. Если не считать явного фаворитизма своему факультету, он справлялся. Позже стали подрастать братья и сёстры, а затем дети тех, с кем он учился на одном потоке. Он, наверное, пытался держаться. Во всяком случае, я надеюсь на это, но обиды взяли верх. — Но после этого, ты всё же не отказал ему от места? — не выдержал профессор. — Гораций, не перебивай. И так тошно. — Ладно, молчу. — А вчера состоялась дуэль между опекуном одного из студентов Когтеврана и Северусом Снейпом. Он проиграл и находится в Мунго. Совет попечителей экстренно собрался и дал ему отставку. — Как итог, — закончил за него Гораций, — мы имеем абсолютно невменяемый Слизерин, тотальную ненависть остальных факультетов к нему и Турнир Трёх Волшебников в придачу. Альбус, никто не возьмётся за такую ношу. Никто. — Да, теперь я это понимаю. Придётся мне вставать во главе этого факультета. — Не придётся, — Слизнорт отвернулся к камину. — Что? — удивился директор. — Я согласен снова занять эту должность. Сколько сил я положил на этот факультет. Не для того же, чтобы мои труды пропали втуне.       Просыпаться после магического истощения неприятно, и это ещё мягко сказано. Сильно болит голова и трясутся руки, во рту, наверное, Сахара. Вот и Ксено Лавгуд, очнувшись в палате, почувствовал себя глубоким стариком. Да по сути он и был старик. Не по возрасту, по духу. Так блестяще начавшаяся жизнь, обещавшая быть такой, о которой пишут в детских сказках, обернулась кошмаром душевной боли. Брак с Пандорой был недолгим и счастливым, но когда её не стало, он хотел наложить на себя руки. Если бы не маленькая дочка, на глазах которой погибла мать, он так бы и сделал. И всё было как в тумане, только душевная мука и открытая рана на сердце никак не зарастала. Он так и не раздал, не уничтожил, не унёс на чердак вещи жены из своей комнаты, так и ждал по привычке, когда этот светлый человечек прибежит к нему в кабинет с очередной безумной идеей и утащит показывать новый артефакт или продвинутое зелье. Только сейчас он осознал, что Пандора не придёт никогда. Ксенофилиус посмотрел в потолок и тихо прошептал: — Мы встретимся, дорогая. Просто ещё не сейчас. Попытка встать увенчалась успехом только с пятого раза. Где-то вдали сработали сигнальные чары и в палату прибежала сиделка: — Зачем же вы встали? Вам ещё нельзя вставать. Пожалуйста, пойдёмте в кровать, — она попыталась его утянуть на место. — Пустите меня, мне надо..... — он закашлялся. Говорить тоже было больно. — Да, я понимаю, ваша экспедиция за морщерогими кизляками очень важна, но надо подождать. Вам нужен отдых. — Что, простите? — отец Полумны сел на кровать, с трудом закинул ноги и не без помощи сиделки опёрся на подушки. — Экспедиция за кизляками подождёт. Вам нужно отдыхать и… — Какие, к чёрту, кизляки? — он говорил в совершенно не свойственной ему манере. — Шутка ваша вовсе не смешная. У меня дочь одна осталась дома, мне нужно вернуться. — Ой, — слабо пискнула сиделка и со всех ног пустилась в коридор за целителем. Да не дежурным, а тем, что работал в палатах для душевнобольных. Целитель вошёл в комнату и посмотрел на пациента. Обычный волшебник, никаких странностей в поведении не наблюдалось. Скорее недоумение. Голубые глаза внимательно следили за целителем. — Добрый день. Я целитель Грегори Далтон. А вы… — Ксенофилиус Лавгуд, очень приятно. — Вы можете сказать, какой сегодня день? — спросил Далтон. — Пятое декабря одна тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. — Хорошо. А как вы думаете, почему вы здесь? — Судя по моему состоянию — сильное магическое истощение. Наверное, перенапрягся на работе. — А где вы работаете? — Отдел Тайн. Комната Смерти, а большего вам знать не надо. — Ясно. Вы не против, если мы соберём консилиум и решим, что нам делать дальше? — Я то, конечно, не против, но мы собираться будем вот в таком виде? — Лавгуд неопределённо махнул рукой. — А что вас не устраивает? — Я не брит уже несколько дней, мне нужны вещи. — Хорошо, вам их пришлют.       Ксено с удивлением рассматривал вещи. Достаточно хорошие, но каких-то странных цветов. В кармане верхнего камзола он нашёл старый номер журнала «Придира» и с удивлением понял, что редактором этого бреда является он. Конечно, газета не была такой жёлтой, как «Ежедневный Пророк», но статьи были странными. — Первое, что сделаю, так это продам редакцию, — бурчал Ксенофилиус переодеваясь и пытаясь придать себе менее странный вид. — Лишь бы только в отделение для душевнобольных не перевели. Консилиум затянулся. Врачи всё не хотели поверить, что после таких потрясений в жизни, после сильнейшего магического истощения Ксенофилиус Лавгуд смог вернуть себе прежнюю личность. Вопросы были самые разные: начиная от элементарных, вроде, какое сегодня число, и заканчивая сложными правилами трансфигурации. Это порядком измотало и в конце консилиума он сам решил задать вопрос: — Господа целители, а скажите мне, пожалуйста, на каком основании меня тут удерживают? Медики благоразумно смолчали, решив не раскрывать недавнего состояния пациенту, но тот, похоже, и сам догадался. Через три часа он выходил из госпиталя с твёрдым намерением зайти в Гринготтс, и впервые испугался, понимая, что толком не может сказать, что он делал последние пять лет. Дверь "Твилфитт и Таттинг" тихо отворилась и один из портных тихо ахнул, когда увидел Ксенофилиуса Лавгуда. — Давно вас не было. Примите мои соболезнования. — Благодарю вас. Мне полный гардероб. И через три дня я приду сюда с дочерью. Через час его было не узнать. Высокий, стройный и сильно исхудавший он отправлялся домой. Родное жилище встретило его унынием и запустением. Луна, скорее всего, была у Уизли. Осторожно он обошёл ставший пустым и грустным дом, посмотрел на рисунки, сделанные дочерью и вздохнул. Нужно было налаживать жизнь.