Not about angels

             

      переживая сознание о тебе;       думаю рвано и ранено о тебе;       и убедительно в роли себя       для других существую.       сколько веселья вокруг —       а счастливых нет.

                    Октябрь проходит спокойно, уступая место ноябрю, и я не вижу в нем больше ни вспышек синих волос, ни масок Рейчел, только бесконечное серое небо в обещанном солнечном климате.              Ноябрь приносит мне новые знакомства — и я потихоньку начинаю выползать из своего панциря и даже знакомлюсь с несколькими людьми; фраза «я Макс с фотографии» звучит все легче из моих уст — и мне нравится это.              Мне нравится то, что я больше не прячусь в каком-то пузыре, но мне все еще страшно протягивать руку, разрывая оболочку, каждый раз, когда в моей жизни появляется кто-то еще.              Кита с моего курса я впервые вижу тогда, когда он бинтует руки, — краешком глаза я замечаю, как ему в этом помогает Кейт. Она осторожно перекрывает бинты новыми слоями марлевой ткани и что-то тихо нашептывает — наверное, молитву.              Кит похож на типичного студента из сериалов или фильмов: каштановые, вечно растрепанные волосы, очки на все лицо, безразмерные толстовки, джинсы и разношенные кеды; и от общества других его отличает только одна деталь. Однажды я работала с ним в паре — его руки постоянно перебинтованы, и он редко когда касается чего-то чужого: например, мою камеру он использовать не смог, зато поделился своей — и довольно тяжелый зеркальный Nikon заиграл всеми красками у меня в руках.              С Китом приятно поговорить: он всегда выслушает, выскажет свое мнение, но никогда ничего о себе не расскажет; но я знаю, что он посещает психиатра в городе — он как-то обмолвился об этом. Психиатра он называет не иначе как «кандидат психиатрических наук доктор Риммус» — сложно было не запомнить такое.              Единственное, что я узнаю о нем без его ведома, это то, что он значится в списках на социальную стипендию как сирота; значит, у него совсем никого нет в этом мире; и я вновь протягиваю руку сквозь свой шар-оболочку: привет, я Макс.              И он тепло пожимает ее, улыбается — и через некоторое время становится моим постоянным партнером на уроках у Хансена. Эти занятия не требуют тесного контакта, но иногда мы можем обсудить или оспорить точки зрения друг друга при всей группе, и это здорово.              Кейт подает мне очередное яблоко, я прячу его к себе в сумку, и мы вместе идем на математику — абсолютно глупый и совершенно не поддающийся изучению предмет, который ведет не менее невыносимая скрюченная втрое женщина по фамилии Маркиз.              Когда мы вышагиваем по дорожке из цельных, вделанных в землю камней к корпусу, я слышу знакомый смех — чуть грубоватый, но наполненный искренностью, и следом за ним — новую вспышку хохота.              Кто-то грубо толкает меня в плечо, я отшатываюсь и падаю в грязь; Кейт везет больше, она остается стоять на ногах — и кидается ко мне, протягивая руку.              — Макс, ты в порядке?..              И вот меньше всего сейчас я хочу слышать…              — О, это же та самая Макс с фотографии!              Вспышка синих волос озаряет пасмурное небо, я поднимаю голову и хмуро киваю.              Ну почему, почему именно вот это чертово «Макс с фотографии» звучит из ее уст словно насмешка? Как у нее это получается? Она будто подчеркивает разницу в наших статусах, говоря: «Ты — только твои фото и больше ничего». Но мы же на одной планке, так к чему все эти полуиздевки?              Рейчел обнимает незнакомку за плечи, та ее — за талию, они тесно прижаты друг к другу, и я вижу вишневый оттенок помады Рейчел на губах человека, доставившего мне столько дискомфорта.              Они целовались?              Одергиваю себя: блять, Макс, конечно, они целовались, они же спят вместе.              И этот вишнево-бордовый цвет, криво размазанный по губам незнакомки, заставляет меня прикусить себе щеку изнутри, чтобы не убежать: мне становится так неловко, некомфортно и неприятно, словно я не только упала в грязь, а еще повалялась в ней и отправилась в таком виде на прием к президенту.              Рейчел целует ее в щеку, оставляя еще один след, и кокетливо ведет плечом:              — Нам пора, — еще теснее, еще ближе, еще жарче, — поверь, тебе понравится закулисье. В это время там никого нет.              — И я смогу узнать все тайны? — вкрадчиво спрашивает незнакомка.              — Пойдем, покажу тебе весь свой мир. — Рейчел улыбается и тянет ее за руку. — Прости, Максин, что так вышло! — Они скрываются так быстро, что даже Кейт не успевает ничего сказать в ответ.              Я встаю, отряхиваюсь и слишком поздно, но все же говорю:              — Макс. Никогда Максин.       

* * *

             Ноябрь превращается для меня в сплошной водоворот синего цвета, потому что я вижу ее везде — синие волосы, рваные футболки, стальные пульки на шее, высокие ботинки, смех и Рейчел рядом. Откуда она взялась здесь? Почему я не обращала на нее внимания раньше? Черт возьми, мне хочется стереть встречу у фонтана огромным ластиком, подаренным папой.              Синеволосая ошибка преследует меня везде, но я не знаю о ней ровным счетом ничего, как и Кейт, как и Брук, Уоррен, Кит и остальные; о ней знает только Рейчел, которая называет ее своей девочкой и берет огромную колу на двоих, тайком щедро подливая туда виски.              Но к остальным теперь присоединяюсь и я: видя их постоянно вместе, трудно отвести взгляд — живая, цветастая Рейчел и синеволосая незнакомка, выглядящая так, словно способна растерзать любого, кто нарушит ее личное пространство. Да уж, она не я, до сих пор переживающая по поводу ее пальцев, коснувшихся меня тогда у фонтана.              Я знаю, что Рейчел учится на моем факультете, но по другой направленности — что-то связанное с театром, кажется, потому что с августа они готовят какую-то пьесу к ноябрьским праздникам; но я никогда не видела ее подругу рядом с ней в учебное время, из чего сделала вывод, что та либо старшекурсница, либо не учится у нас вовсе — и тогда проникновение на территорию университета будет жестко караться.              Но, принимая во внимание то, что с синеволосой здороваются так же тепло, как и с Рейчел, — только руку пожимают, а не лезут в щеку целовать, можно сказать, что она здесь уже очень давно.              Я настолько часто думаю о ней, что стала называть ее про себя «N»; потому что синие всполохи в окружении золота звезд — повсюду; и я понимаю почему: «девочка Рейчел» дробит мой панцирь одним взглядом своих синих (голубых?) глаз; я чувствую в ней опасность для своей прочной оболочки, в которой живу; «девочка Рейчел» как гроза: того и гляди подойдет и скажет свое издевательски-смешное «привет, Макс с фотографии», и меня от этого дернет, словно током в тысячу киловатт.              Пожалуйста, скрещиваю я пальцы, я не хочу видеть ее сегодня.              Но я все равно вижу — потому что она целует Эмбер за углом корпуса; потому что Рейчел обнимает ее за талию и притягивает к себе, шутливо целуя в нос; потому что они влюблены, и, черт возьми, непонятное чувство скребет у меня на душе.       

* * *

             Рейчел Эмбер из тех, кому все равно, двигаясь по наклонной, движение это вверх или вниз, ей просто на это наплевать; она толкает колонны в числе первых, первой стелет кровать, первой в нее падает.              Рейчел Эмбер первая встает с утра, первая танцует под душем, первая кричит «привет», подбирая время в свои ладони с идеальным маникюром.              Рейчел Эмбер знает, что весь мир для нее течет как река, верная берегам; поэтому она первая берет на слабо, первая делит и властвует, бросается в костер и рубит сплеча.              Эмбер наплевать на всех, потому что она знает: самые страшные и опасные враги обычно слабы в своей озлобленности и не несут в себе ничего, кроме пустоты и ненависти.              И в этом ее боль и кайф, в этом ее вода и пламень, бездна и Эверест, война и мир, и этот восхитительный золотой крест Рейчел гордо принимает и стремится нести вперед, расправив плечи, ловя спиной чужой свист и удары плетей; она знает: пройдет время, ничего не изменится — ведь это она всему виной, ей это и терпеть.              Рейчел пишет СМС своей девочке: иди ко мне, и та бежит, ломая преграды, оставаясь до заката, уходя до рассвета, помнит о каждом дне, как помнят о преддверии ада.              Потому что для Рейчел Эмбер нет никого важнее, чем она сама.       

* * *

             Наверное, пик моей одержимости наступает тогда, когда я делаю первый снимок «N» — они с Рейчел (кто бы мог подумать) валяются на холодной земле под последними в этом году лучами солнца; и этот кадр — золото волос с синими перьями в них — западает мне в душу.              Щелчок, вспышка!              И капризный голос Виктории за спиной:              — Когда мне давали брошюрку об этом месте, там было сказано, что в Такоме достаточно теплый климат. Внимание, вопрос: плюс четыре в ноябре — считается теплым климатом?.. О, Колфилд, ты знаешь, что если взять твой полароид и быстро пробежаться с ним, то он рассыпется?              Ее вечная свита — три или четыре ярко раскрашенные всеми цветами косметики девушки — смеется.              — Прямо как ты по утрам, — говорю я ей. — Тоже вечно вся рассыпаешься.              Не самый лучший или достойный ответ, но я хотя бы не замолкаю от страха.              Виктория фыркает: ей просто не хочется спорить или у нее слишком хорошее настроение; кричит «Рейч!» и убегает к Рейчел, приподнявшейся на локтях, чтобы поздороваться.              Не испытываю никакого желания смотреть на очередные лицемерные лобзания, пожимания рук и слышать «о, Макс с фотографии», поэтому буквально запрыгиваю на сырую скамейку к Киту, сидящему с ноутбуком.              Кит слишком занят, чтобы обратить внимание на то, что Макс Колфилд только что чуть не опрокинула скамейку, плюхнувшись на нее со всей силы. Он старательно обрабатывает в фоторедакторе проект на следующий урок, и я хватаюсь за голову: моя фотография еще даже не отсканирована.              — Хе-хей, Макс, — говорит он. — Я тут кое-чего накидал. Мне стыдно за каждый штрих, но лучше так, чем получить низкий балл.              Он нажимает «просмотр», и через секунду на экране появляется главное здание нашего университета с высоты птичьего полета: отдельные корпуса кирпично-красного цвета, светоотражающие окна на лабораториях, несколько огромных стадионов и даже маленькая церковь. Кит выбрал самое лучшее время для съемки — рассвет, и каждая деталь в нашем студенческом мире освещена солнцем.              — Я одолжил у Брук квадрокоптер, — объясняет Кит. — Мне пришлось буквально умолять ее прицепить к нему мою камеру и сделать снимок с помощью пульта. — Он показывает фото без обработки — не такое насыщенное и яркое, но все равно завораживающее. — Вот, теперь обрабатываю. А ты что придумала?              — Э… Я… У меня… Я еще думаю, в общем, — пытаюсь сказать я, осознавая, что не сделала ни одной фотографии, а затем резко встаю, убедившись, что вся компания, с которой мне так не хочется видеться, куда-то ушла. — Пойду тоже готовить. Не простудись.              Кит весело улыбается, машет забинтованной рукой вслед и вновь утыкается в монитор; я же возвращаюсь в комнату, открываю крышку сканера и среди десятка фотографий нахожу ту, что смогу представить завтра.              К полуночи у меня получается то, что я хотела, — переплетение двух цветов: пестрые прядки сапфира на золотом полотне вьющихся волос, головы, повернутые друг к другу, и солнце, застывшее между ними.              И я ставлю сама себе высший балл просто потому, что Макс Колфилд осмелилась подойти к людям ближе, чем на десять метров, и поймать такой удачный кадр.              За стеной стоит тишина.              

* * *

             А потом все меняется.              За один час понедельничного утра все переворачивается вверх дном: общежитие, университет, люди, я.              Потому что Рейчел Эмбер исчезает. Пропадает. Растворяется.              Бес-след-но.              Как пылинки исчезают при приближении дождя, как солнце скрывается среди туч, Эмбер пропадает, оставив одну лишь записку, скомканную бумажку у себя на столе, на одной стороне которой моим почерком написано, что она сплошная фальшивка, а на второй — «Прости, Хлоя».              Разумеется, никто не стал искать причину исчезновения Эмбер во мне — в конце концов, мы были совершенно не знакомы, разговаривали два раза в жизни, да и имя «Хлоя» мне абсолютно ни о чем не говорит.              Для всех них я гик, хипстер с полароидом, нелюдимая, взъерошенная девочка, которая что-то забыла в университете; шутки про мой полароид были актуальны в августе, затихли к сентябрю, но сейчас возобновились — просто потому, что в центре внимания вдруг оказалась я, а не Чейз.              Брук сообщает, что раз это так легко — привлечь внимание, — то она тоже пойдет собирать вещи и писать тупые записки.              Виктория делает вид, что убита горем, но я-то уже знаю, что теперь среди королев у нее не будет конкурентов — и она тихо надеется, что заберет себе весь гардероб Эмбер. Ставлю свой полароид на это.              Кейт обещает за нее молиться. За Викторию или за Рейчел, я не уточняю.              Итак, в понедельник утром Рейчел Эмбер бесследно пропадает, оставив вещи в комнате нетронутыми; и пока мы толпимся в коридоре, я судорожно пытаюсь вспомнить, где могла видеть красные «Мальборо», брошенные у нее на столе, да и курила ли Рейчел вообще.              И я не имею никакого представления, откуда у нее мой лист из моего мусорного ведра. Она что, рылась в моих вещах в надежде найти компромат о том, что ее девушка изменяет ей со мной? Она сумасшедшая? Сколько этой записке недель? Наверное, около месяца, может, меньше. Я даже не заметила ее исчезновения из мусорного ведра.              Сошедшая с ума Рейчел Эмбер может перевернуть всю планету.              Так оно и происходит — мир вокруг сходит с ума, когда Рейчел не появляется за завтраком; ее ищут повсюду, меня дергают по пустякам (мотивируя тем, что я ее соседка), но больше всех лавр и славы достается Виктории, имевшей запасной ключ от ее комнаты и первой прочитавшей записку.              Хорошо, что в общежитии никто не знает моего почерка.              Хорошо, что ректор Уэллс пытается проявить понимание и не отстраняет меня от занятий. Наверное, даже он думает, что мисс Совершенство «Пугет Саунда» не может сбежать из университета из-за такого хипстера, как я.              Кейт говорит, что я родилась в рубашке, раз меня сильно не достают, я же считаю, что в рубашке родилась Рейчел — потому что, судя по тому, сколько вещей осталось в ее комнате, она уехала именно в ней и в трусах. И все. Остальное она решила не брать с собой, видимо считая крошечную дамскую сумочку слишком тяжелым грузом.              Шепотки начинают плыть ко вторнику, и к вечеру университет гудит как улей, заставляя мою голову раскалываться на части.              — На самом деле никто из них просто не может поверить, что она бросила ту девицу и уехала на другой конец света, — говорит Брук, быстро печатая что-то на ноутбуке. — Люди вообще склонны думать, что серьезных шагов не существует, оттого и боятся их делать.              В субботу нереально крутой клуб «Циклон», организованный Викторией и Нейтаном сразу же по приезде в университет, устраивает закрытую вечеринку под лозунгом «Прощание с Рейчел».              Уоррен говорит, что все происходит так, будто ее уже похоронили, и я с ним полностью согласна.              Горы домашних заданий, регулярные встречи с директором на этой неделе («Мисс Колфилд, возможно, вы что-то вспомнили?») и пары допоздна заставляют меня вымотаться так, что я засыпаю лицом в учебники в который раз подряд.              А потом я снова встречаю ее.              И мир вокруг меня, и без того раздавленный, раздробленный на части, расползается и теряет свои составляющие осколки напрочь.