Not about angels

             

      Бог устал приглядывать за тобой,       дальше сам уж как-нибудь — не плошай.       будь щитом, кольчугой и тетивой       и не верь своим и чужим ушам.       нет ни крыльев, ни золотой брони,       ни поддержки близких, ни зла других.       ты остался в поле совсем один —              докажи им всем, что ты лучше их.

                                  Она сидит на моей кровати, когда я ключом открываю дверь комнаты, и смотрит мое портфолио.              Я настолько не могу поверить, что кто-то находится в моей комнате без моего разрешения, что застываю на пороге и пялюсь на нее.              Неземная — наверное, так я описала бы ее сейчас. Неземная и грустная, потому что в ярком свете комнаты я вижу морщинки, что залегли в уголках глаз, опущенные уголки губ и посеревшие, тусклые волосы, потерявшие свою яркость.              На нее будто кто-то наложил размывающий фильтр, или забыл обработать, или обработал, но слишком плохо; N — неудачный, несовершенный кадр.              В моем портфолио она смотрит на снимок, занимающий всю страницу, и я, не присматриваясь, могу сразу сказать, на какой — я узнаю эту желто-красную гамму из тысячи.              Смеющаяся Рейчел сидит на скамейке, закинув на нее ноги в босоножках на огромной платформе, и фокус ловит солнце, отражающееся в ее солнцезащитных очках типа «авиаторов».              Она позирует мне — просто шутки ради принимает довольно-таки удачную позу, и сквозь матрицу объектива я чувствую, как она счастлива: придерживая одной рукой огромную красную шляпу в тон короткому платью, Рейчел улыбается; но куда направлен взгляд, не разглядеть из-за стекол очков.              Это было самое начало августа, и я просто ходила и снимала все подряд, настолько колоссальное количество эмоций вызвало у меня это место; и Рейчел в маленьком пустынном парке привлекла мое внимание своей необычностью.              Это был один из тех немногих моментов, когда я видела ее одну, а не в окружении каких-то людей.              Мы даже не разговаривали тогда — она растянула губы в улыбке и закинула ноги на скамейку; и снимок, чуть обработанный, получился очень даже неплохим — таким, что я добавила его в свое портфолио.              Модель: Рейчел Эмбер.              Незнакомка водит тонкими и невероятно длинными пальцами по этим буквам, вытисненным на черной плотной бумаге, и не может оторвать взгляд.              Я ее понимаю: первое время всполох огня тоже привлекал внимание всех преподавателей, кому я показывала свое более-менее начатое портфолио.              А потом она говорит, и я не знаю, мне или фотографии, и голос ее больше не так ярок и громок, а тих и подавлен:              — Я знала, что так будет.              И ей не нужно утешение, ей не нужно спасение или дружеское плечо; а даже если бы и было нужно, я бы все равно не смогла ей это дать, и я ругаю себя за то, что не умею обхватывать за плечи и прижимать к себе, ломая все свои панцири и оболочки.              — Ты ведь Хлоя? — осторожно спрашиваю я, закрывая за собой дверь.              Теперь мы одни в моей комнате. Двое в моем пространстве — это так много, я и одну себя-то едва вмещаю, а тут еще эта тонкая, как иголка, девушка.              Это заставляет мою грудную клетку сжаться.              Она кивает, а я с облегчением вздыхаю: у незнакомки теперь есть имя.              — Хлоя Прайс, — говорит она.              — Ты здесь учишься?              — Нет. — Она мотает головой, и синие пряди скользят по ее плечам.              — Почему ты здесь? — наконец задаю я самый важный вопрос.              — Мне нравится быть здесь. — Она пожимает плечами и поворачивается ко мне.              Наконец-то я могу рассмотреть черты ее лица: чуть припухлые щеки, красивые скулы, прямой острый подбородок, тонкие губы, родинка справа у носа и невероятно выразительные, словно в них плещутся водопады, глаза.              Таких глаз я не видела нигде — синие акварельные брызги на голубых зеркалах; и, мне кажется, посмотри я в них еще минуту — затерялась бы в бесконечных лабиринтах.              Хлоя Прайс, думаю я, так вот ты какая, девочка Рейчел.              Я сажусь на свою кровать, поджимаю под себя ноги и понимаю, что нам неплохо бы поговорить — или хотя бы мне неплохо бы разграничить территорию, поэтому я, подумав, встаю, ставлю между нами стул и сажусь обратно.              Стальной обруч под грудью чуть отпускает.              Хлоя смотрит на меня как на сумасшедшую.              — Ты в порядке? — Ее вопрос заставляет меня вздрогнуть. — Ты что, боишься меня, Макс-с-фотографии?              — Хватит, — обрываю ее я. — Просто Макс.              Ответом на вспышку становится нехватка воздуха в груди — я никогда не испытывала панические атаки, но, думаю, они начинаются именно так.              Беру себя в руки очень быстро — вдох-выдох — и в упор смотрю на нее в ожидании ответа.              — Окей, просто Макс, — усмехается Хлоя.              Клянусь, еще одна такая интонация — и она полетит из моей комнаты вместе со снимком своей ненаглядной.              Это я сейчас сказала? Забудьте. На такое я уж точно не способна.              — Извини, — вдруг говорит она. — Просто мне нравится…              — Издеваться надо мной, — заканчиваю за нее, поджимая губы. — Спасибо, я поняла это сразу.              — Ты живешь без соседки? — спрашивает она, возвращаясь к фотографии.              Киваю, все еще рассматривая ее. Понимаю, что не сразу разглядела татуировку на правой руке — витиеватые узоры, красные ленты, синие гибискусы и череп.              Оттенок черепа чем-то напоминает мне Рейчел, поэтому я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться — надо же, один человек оставил целую цепочку ассоциаций.              А потом я думаю о том, что Хлоя, наверное, целовала ее всю, и меня бросает в дрожь.              — Я работаю официанткой в «The Red Hot», что на шестой улице, — еще внезапнее сообщает Хлоя. — Это не так далеко отсюда. Ты можешь приходить ко мне, у нас есть что фотографировать. Например, ты можешь пить пиво и делать тату одновременно.              — Я не уверена, что хочу этого, — отвечаю я, — но спасибо за приглашение. Когда-нибудь приду.              Почему она цепляется именно ко мне? Потому что у меня есть снимок Рейчел? Давайте проверим эту теорию.              — Ты можешь забрать снимок себе, если хочешь, — говорю я, хотя меньше всего на свете мне хочется отдавать его; но если это цена за то, что Прайс оставит меня в покое, то я готова сделать тысячу его копий и обвешать ими университет.              — Нет, — она как-то странно закусывает губы, — не хочу. Пусть будет у тебя.              Прекрасно, значит, она здесь не из-за снимка. Не спрашивать же мне в упор, зачем она пришла? Подождите-ка, это уже не сработало пару минут назад.              А дальше я начинаю думать: я ненавижу точность и расчеты, почти всегда и во всем полагаюсь на свою интуицию и эмпатию — и одно, и второе редко подводят меня, поэтому я размышляю с минуту, а потом задаю самый странный вопрос в своей жизни:              — Ты любила ее потому, что она была солнцем?              Жалкая. Макс Колфилд, ты жалкая в попытках подражать книжным героям или в своем сердце; ты жалкая, мелкая букашка, и сейчас эта цветноволосая девица раздавит тебя своим тяжелым армейским ботинком. На счет «три». Один, два…              — Ее просто трудно не любить, — усмехается Прайс.              «Три» не наступает, и я задыхаюсь — весь страх и ужас в ожидании ответа будто проглатывается и растворяется в моем желудке.              — Что тебе нужно от меня? — Я бы закричала, да не хочу, поэтому эти пять слов звучат почти умоляюще.              Хлоя смотрит на меня и выдыхает, поднимаясь:              — Ничего, Макс. Я уже ухожу.              А дальше она просто ныряет в мое окно, хватается за толстые ветви плюща, ставит ногу на выпирающие кирпичики и за секунду оказывается внизу.              Второй этаж.              Но ей плевать.              Она показывает кому-то средний палец — я и сама не знаю кому — закуривает и скрывается между деревьев в направлении другого корпуса.              Хлоя Прайс, катаю я ее имя на языке, все еще ощущая стальные обручи вокруг ребер. Ты чуть было не стала причиной панической атаки.              И именно поэтому я испытываю жгучее желание догнать тебя.              

* * *

      Волна подростковых суицидов приходится как раз на ноябрь* — и, выходя из своей комнаты в тот день, когда там сидела Хлоя Прайс с моим портфолио, я вижу, как расклеивают объявления и раздают брошюрки служб помощи подросткам.              В четверг (за два дня до вечеринки «Vortex») мы должны представить результат работы с компьютерными фоторедакторами путем показа «до» — «после».              Поэтому все, что мне остается, — отправиться на пары к Хансену.              Большинство уже находятся в кабинете, когда я захожу туда. Почти у каждого в руках ноутбук, я же верчу флэшку, одолженную у Уоррена. Кто-то настраивает огромный раздвижной проектор, состоящий из двух частей; наша интерактивная доска для показа в этот раз становится размером почти во всю стену. Парты повернуты, словно в зрительном зале; я сажусь в самый конец и терпеливо жду начала занятий; через пару минут ко мне подсаживается Кит, раскладывает свое оборудование и извиняется, что занимает столько места.              Чувствую желание сбежать.              Говоря серьезно, это наш первый проект, в котором мы должны не то чтобы показать, что умеем, а предстать перед остальными в самом лучшем свете; ведь чем качественнее обработана фотография, тем она привлекательнее; и, с другой стороны, тем она дороже.              — Колфилд, выглядишь так, будто собираешься открывать свой арт-центр прямо тут, — ухмыляется Виктория, быстро печатая что-то на своем макбуке.              — Куда уж мне, — кисло улыбаюсь в ответ, но она меня не слышит.              В своем кремовом шелестящем платье Виктория похожа на чувственный, едва распустившийся ядовитый цветок: красиво смотрится со стороны, но если прикоснешься — отравишься.              Только у Прескотта есть иммунитет к ее яду, ну или просто он уже давно мертв.              Сейчас Нейтан склонился над своим бесконечно дорогим и крутым ноутбуком и вовсю щелкает мышкой. В его ухе я вижу беспроводной наушник — наверное, музыка заглушает для него окружающие звуки, становясь мостом в другой мир. Его мир.              Знать бы, что скрывается в нем; я рассматриваю россыпь светлых волос, падающих ему на лицо, чуть сутулые плечи; красный бомбер прикрывает татуировки на руках; ловлю себя на мысли, что хотела бы его сфотографировать. Осторожно подношу полароид к глазам.              Щелчок! Вспышка!              Машу в воздухе снимком Нейтана — Прескотт этого не замечает, ему, наверное, все равно сейчас. Вспышки исходят не только от меня — Алисса настраивает свой Canon уже минут двадцать, пытаясь добиться идеального баланса белого, но все ее попытки тщетны.              Рассматриваю снимок: Нейтан выглядит измотанным; наверное, из-за того, что Уэллс пытал его больше всех — говорят, именно он видел Рейчел последней; но Прескотт вряд ли что-то расскажет: они с Эмбер были знакомы достаточно тесно для того, чтобы не выдавать тайны друг друга. Или ему это просто невыгодно. Ну, сейчас невыгодно. Потом все может измениться.              Всегда все может измениться.              Виктория подходит к нему через пару минут после того, как он расслабленно откидывается на стул, вынимая наушники, и на все то время, что они разговаривают, мир вокруг них словно становится грязью. Они словно закопаны, залиты, забросаны деньгами и известными именами.              Я не слышу их разговора — или просто не хочу вслушиваться. Вижу только, что Чейз хмурится и кивает, а потом уходит с недовольным выражением лица.              — Одолжить тебе ноутбук? — Кажется, Кит спрашивает это в третий раз.              — Ох, прости, нет, — говорю я. — Не надо мне помогать. Я с этим справлюсь.              Получается грубо, знаю, но сейчас все мои мысли — в двух файлах-фотографиях на флэшке да на Виктории, чья напряженная спина решила переместиться и сесть аккурат передо мной, подальше от первых рядов, потому что ей будет скучно смотреть чужие выступления. Ее свита сегодня тоже занята своими делами, столпившись в стайку у окна, поэтому Чейз сидит совершенно одна, и я догадываюсь, что ярко-алые губы покусывают кончик идеально черного карандаша.              Замечаю краешек экрана ее монитора, любопытство сразу же берет верх, но едва я приподнимаюсь, как мистер Хансен входит в кабинет. Сразу же за ним юркают Кейт и Юстин, оба едва не опоздавшие и сжимающие в руках коробочки-диски, поэтому я разочарованно сажусь обратно.              Хансен долго рассказывает о важности проекта, повторяя мои мысли точь-в-точь, а затем показывает нам карточки: на них цифры от одной до десяти, и по ним он сможет оценить качество наших фотографий. Победит тот, чьи оценки в сумме будут выше.              Мне кажется, что я отчего-то знаю, что наберу самый низший балл, и совершенно не хочу соваться выступать.              В отличие от Виктории, которая вызывается первой.              Ее фотографии отражают саму суть ретуши в съемках: уродливые маки (и где она только их нашла?), затоптанные в грязь, на следующей фотографии превращаются в роскошный, будто случайно уроненный букет. Меня восхищает это — она просто поиграла с тенью и добавила пару штрихов, чтобы превратить уродливость в красоту. Виктория молчит — наслаждается нашим вниманием.              Ей ставят семнадцать. Семнадцать из возможных двадцати — это очень круто, думаю я. Мы аплодируем — больше потому, что это Чейз, а не от радости за нее.              Сара и Алисса готовят совместную работу — у них на пленочном фото, точно так же отсканированном, как и у меня, пьющие кофе два студента. На первом фото они молоды и веселы, на втором — они же, но уже постарше, и морщины украшают их лица. Эта работа пугает — словно ты делаешь шаг в будущее, мотаешь время, а потом снова и снова.              Хансену не нравится — он говорит, что так может любой, показывает им двенадцать и просит присесть. Я с ним не согласна.              Я вот, например, так не смогу.              Поэтому нахожу в себе силы и поворачиваюсь к Саре:              — Очень классная идея. Обидно, что так.              Сара улыбается — ей очень идет искренняя, не фальшивая улыбка.              — Спасибо, Макс.              У Тейлор и Кортни очередная парная работа. Они очень долго говорят много незнакомых мне слов — видимо, названия фильтров в каком-то редакторе, — а потом показывают итоговое фото, но я чувствую разочарование: кроме текстур да штриховки, на фото ничего не меняется, и сколько бы слов они ни говорили, лучше фотография от этого не становится. Садятся они с десяткой, расстроенные и переругивающиеся.              Кейт показывает небо — у нее сборник из нескольких фото: закат, рассвет, солнцестояние, сумерки. Робким голосом, сжимая подол юбки и краснея, она объясняет, что сделала это все вручную, без фильтров, просто раскрашивая небо уже готовыми кистями. Это очень красиво и нежно, и мне кажется, что Кейт и сама довольна своей работой. Ей ставят шестнадцать, и мы радостно ее поддерживаем. Я слышу, как ее называют умницей. Да уж, тихая-тихая Марш порой достигает невероятных высот.              К слову о высотах: Кит заработал восемнадцать на своем проекте с квадрокоптером и мог заработать больше, если бы не забыл убрать водяной знак программы, которую использовал. Смеясь, он садится на место. Показываю ему большой палец.              Остаемся я и Нейтан, и я вызываюсь перед ним — просто для того, чтобы потом про меня все забыли, когда я провалюсь.              Оказывается, стоять у проектора и открывать свои снимки очень тяжело. Меня накрывает удушье, и мысли превращаются в тяжелый клубящийся дым. На моей фотографии те самые лежащие Рейчел и Хлоя, повернутые друг к другу, золотое полотно с синими перьями. Лиц не видно — только очертания профилей, но их все узнают. Щелкаю пультом — следующая фотография насыщеннее, ярче, четче и контрастнее, словно это снимок, сделанный с долгой настройкой, правильно подобранным ракурсом, а не случайное фото, валявшееся в сумке несколько дней.              Пытаюсь открыть рот, чтобы что-то сказать.              — Я… — получается плохо, но я все еще стараюсь. — Я люблю аналоговую технику, которая не терпит фильтров. Поэтому я просто… — кажется, из моего рта сейчас пойдет тот самый дым, что в голове — едкий и плохо пахнущий, — я просто почистила фото… То есть, наоборот, я убрала всю ретушь, которая могла быть… То есть я…              Меня не понимают. Я сама себя не понимаю. Давай, Макс. Соберись.              — Она сейчас заплачет, — громко произносит Чейз, и раздаются смешки.              У меня дрожат руки, когда я на выдохе объясняю:              — У меня нет возможности наложить фильтр в моем фотоаппарате, поэтому я взяла за основу ручные настройки цифрового аналога и с помощью них создала фильтр. Мои кадры сняты на полароид, но в то же время оптимизация у них взята с Canon.              — Ты наложила фильтр, созданный с обычного фотоаппарата, на аналоговый? — уточняет Хенсен.              Забейте меня камнями, прошу.              — Да.              — Это очень хорошая идея! — говорит он. — Я поставлю тебе шестнадцать. Ты их заслуживаешь!              Улыбаюсь, выдыхаю, падаю на свое место.              Все так быстро и просто, что самой не верится, — шестнадцать баллов у меня в кармане! Значит, моя работа не хуже работы Чейз. Это воодушевляет.              Нейтан лениво подходит к проектору и перед тем, как включить, говорит:              — Надеюсь, тут все совершеннолетние.              И нажимает PLAY.