Not about angels

             

      однажды смерть тебе прикажет сдаться — не бойся, ведь ей нужно только тело, и если сердце чувствами горело, ему не умереть, не испугаться, не выпорхнуть на свет из-под ключицы, рассыпавшись на сны, осколки, листья.              я за тебя молилась в прошлой жизни.       а в этой — собираю по крупице.

                    Когда тебя постоянно в чем-то обвиняют, то кажется, что ты действительно в этом виноват.              Я уже не была уверена в своем рассудке: Макс Колфилд не создана для борьбы с этим миром в одиночку, она вообще не создана для борьбы, однако каждый ее день становится гонкой за выживание.              Слова. Фотографии. Социальные сети. Это ранит, но не смертельно, — мой воспаленный из-за постоянного недосыпа мозг все еще твердит, что мне нужно ходить на занятия.              И я хожу; учителя не смотрят на меня, не замечают, делают вид, что я пустое место. Дыра в пространстве. Сначала это даже кажется смешным, потом я привыкаю, как привыкаю и к постоянному тыканью в меня пальцем от незнакомых студентов и хихиканью за спиной.              Где-то к концу следующей недели, когда я решаюсь посмотреть на себя в зеркало и вижу там серый изможденный скелет, мне становится по-настоящему страшно за себя.              Не знаю, чего я испугалась тогда больше: своего вида или того, что неделю хожу по какой-то острой грани, грозясь свалиться; но мысль о том, чтобы сбежать вслед за Рейчел, прочно обосновывается в моей голове именно тогда.              А потом меня вызывают к ректору.              Уэллс смотрит на меня так, будто я убила человека на его глазах; а у меня опять начинают трястись руки и ноги, когда я сажусь в кресло напротив него и сжимаюсь, пытаясь превратиться в пыль.              Уэллс долго говорит о Рейчел — исчезла, растворилась, ищут, но не могут найти; знаете ли вы что-нибудь об этом?              Нет, говорю я, не знаю.              И тогда он показывает мне те фотографии, проект Прескотта: я, выбегающая из аудитории, мое исписанное маркером, замотанное в душевую шторку тело.              — Я…              У меня снова кружится голова; внезапно вспоминаю, что за всю эту неделю я почти ничего не ела.              Ректор говорит долго — очень долго, почти час. Все, что я понимаю из его монолога, — он переживает за мое состояние, думает, что мы с Рейчел были врагами, но считает неправыми студентов, которые исписали меня маркером и выложили это в интернет.              Все.              Прескотта он не касается вообще; остальные тычки, пинки и оскорбления его не волнуют. Его заботит только статус университета; в конце концов, он ответствен за происходящее и должен сделать хоть что-нибудь. Я это понимаю. Наверное.              Поэтому Уэллс протягивает мне подписанный листок и говорит:              — Я ничего не могу для вас сделать, мисс Колфилд, кроме как отстранить вас от занятий на две недели и надеяться, что вы проведете их с умом и вернетесь к нам в здравом рассудке. Я сохраню комнату за вами; если вам так будет комфортно, вы можете остаться здесь, хотя я бы посоветовал, хм, сменить обстановку.              Я замираю — у меня не хватает дыхания, чтобы что-то сказать. Это словно паническая атака, только внутренняя: когда сердце не бьется у тебя в ушах, пытаясь выбраться на волю, а, наоборот, леденеет и перестает отзываться на любые факторы.              Как кома.              Кома наяву.              Мне не хватает смелости сказать: пожалуйста, не надо, ведь это отстранение останется со мной навсегда, в моем личном деле, все будут думать, что я сделала что-то плохое, что это я довела Рейчел, пожалуйста.              — Считайте это… отпуском, — продолжает Уэллс, словно читая мои мысли. — Отъездом по делам. Не думайте, мисс Колфилд, что вы отстранены потому, что наказаны за провинность. Все мы грустим по людям, которые уходят от нас, даже если не ладили с ними. Приведите свою голову в порядок. Всего доброго.              Я не взрываюсь, нет. На это у меня нет сил.              Я просто беру листок, фальшиво-натянуто улыбаюсь и благодарю за заботу.              Потому что, когда в твою оболочку проникает кто-то чужой и без спроса хозяйничает там, ты перестаешь быть собой.              

* * *

      Я не хочу возвращаться в комнату: в моей сумке всегда лежат наушники, полароид, зарядка для телефона и кошелек, а большего мне не нужно — поэтому я щелкаю картой входа-выхода и толкаю тяжелую дверь университета, выбираясь в пахнущую ночным дождем Такому.              Я совершенно, абсолютно, стопроцентно не знаю, куда идти; мне бы забыться в этих улочках, потеряться, раствориться, может, тогда, став одной из миллиардов частичек, я смогу отыскать Рейчел — просто чтобы рассказать ей, что происходит.              Я иду вниз по узким улицам с редкими машинами. Я никогда не выбиралась с территории университета, поэтому каждый метр для меня новый.              Достаю полароид, делаю снимок и долго машу черным квадратиком в воздухе — пыльно-красный «Пугет Саунд» на моем фото похож на кадр из фильма ужасов.              Вставляю наушники в уши — инди успокаивает и баюкает, хочется спрятаться в какое-нибудь уютное кафе и посидеть там с чашкой какао, а после вернуть время назад и посмеяться над тем, что было, словно было это и не со мной.              Безумные желания. Сумасшедшие. Словно бы и не мои.              Медленно-медленно я брожу по городу, иногда касаясь стен кончиками пальцев, словно надеясь, что он выведет меня в правильное место, но сумерки наступают быстрее, чем я думала, — и на город сапфировым шелком ложится вечер.              Я настолько жестко держу себя в руках, что, начнись сейчас приступ паники, я пережила бы его, не скручиваясь и не падая; но на это уходят остатки сил. Телефон садится в ноль, я чувствую усталость и осознаю, что заблудилась, хотя и пыталась запомнить, куда иду.              Судорожно ищу табличку с номером. Шестая авеню, север, значит, мне…              «Я работаю официанткой в «The Red Hot», что на Шестой авеню».              Улыбаюсь: город и правда привел меня куда-то, куда мне нужно. По крайней мере, я смогу зарядить телефон, выпить кофе и узнать дорогу назад.              А потом улыбка сходит с моего лица, потому что Хлоя, наверное, тоже думает, что я виновата в исчезновении Рейчел.              Но это происходит уже после того, как я открываю небольшую черную железную дверь под неприметной красной вывеской — приходится дважды обойти улицу туда-сюда, чтобы найти вход, — и попадаю в другое измерение.              «The Red Hot» не похож ни на одно место в мире: здесь красные, насыщенные огнем и копотью стены причудливо сочетаются с деревянными балками под потолком, на которых развешаны светильники в форме свечей. Барная стойка занимает половину помещения, расписанная граффити, щедро украшенная приклеенными к ней бутылочными стеклышками и до жути потертая. Верчу головой: во второй части зала стоит пара раскладных кожаных кресел, на одном из них лежит мужчина. Я вижу, как мастер-татуировщик выбивает узор на его шее, и внезапно осознаю, что жужжащий звук иглы действует на меня успокаивающе.              Десяток старых деревянных столиков разбросан по всему залу, здесь есть даже выход на задний двор — чуть поодаль от всех. Несколько посетителей мирно распивают пиво.              Здесь играет интересная музыка: что-то из рока восьмидесятых или девяностых, хриплые мужские голоса доносятся из динамиков, и меня это приводит в восторг — просто потому, что я не думала, что кто-то в этом городе вообще осмелился бы включить подобное.              Рыжеволосый бармен, напоминающий викинга со страниц учебника по истории, наливает кому-то еще одну кружку, ставит на стойку, а потом обращает внимание на меня.              — Чего?              Собираю мужество в кулак, чтобы не сбежать, протягиваю руку из уже почти бесполезной оболочки и говорю:              — Я ищу Хлою.              Она появляется неожиданно, сама по себе, будто услышав свое имя. Вспышка синих волос, подхваченная кружка, вальяжные движения. Хлоя словно язык пламени: двигается резко, быстро, будто отталкиваясь от земли. Она посылает кого-то к черту; в ее заляпанном фартуке гремят монеты — видимо, чаевые, но я бы никогда не назвала ее официанткой.              Хлоя — живое воплощение, дух этого места: черная безрукавка, до дыр затертые джинсы, пыльно-красные кеды и кулон с тремя пулями, постоянно звенящими друг о друга; она пока еще не замечает меня, но я уже чувствую этот заряд энергии, даже просто стоя рядом.              Хлоя улыбается мне, как улыбаются старому другу, и я не могу понять, почему она это делает, но все-таки растягиваю губы в ответ и машу рукой.              — Макс? Макс Колфилд? Что ты тут делаешь?              Потертые джинсы подходят ко мне вплотную, и я делаю шаг назад, словно ограничивая зону комфорта, показывая, что она у меня еще осталась; но Прайс это не волнует — она запускает руку в волосы и откидывает их назад, оглядывая меня.              Да уж, выгляжу я, наверное, не очень.              — Слишком долго объяснять. Я могу зарядить телефон?              Хлоя кивает и уносит его за барную стойку; возвращаясь, она забирает грязную посуду со столов и вновь поворачивается ко мне:              — Соскучилась?              Закатываю глаза.              — Нет.              Да.              — Кофе? Что-то крепче? — Она начинает двигаться в такт играющей музыке, будто не может стоять на месте, и волосы разлетаются во все стороны. Пока она говорит мне эти слова, мир кружится и замирает, фиксируясь на Хлое Прайс. — Не обращай внимания, я третьи сутки на ногах, — поясняет она, заметив, как пристально я ее рассматриваю. — Держусь на кофе и энергетиках.              Мы садимся за самый отдаленный столик, Хлоя вытягивает натруженные ноги и вздыхает.              — Не думала, что ты придешь сюда.              — Почему?              — Такие, как ты, сюда не ходят, — прямо говорит она.              — А какая я? — не сдерживаюсь.              Прайс рассматривает меня с секунду, а потом как-то по-дурацки, совершенно нелепо, глупо и неправильно заправляет мне за ухо прядь волос.              И знаете что?              Я не отшатываюсь.              Внутри все обжигает огнем, когда кончики ее пальцев касаются моего виска.              — Другая. — Она пожимает плечами, будто знает ответ, но не хочет говорить. — Принесу нам по чашке кофе. Подожди тут.              Я смотрю ей вслед: худые ноги, чуть неправильная, слишком вытянутая фигура, но движения четкие, уверенные. Хлоя опирается о барную стойку, чуть выгибаясь в спине, что-то говорит викингу, и тот хохочет.              А я не могу отвести взгляд от ее синих волос, поэтому щелкаю полароидом быстрее, чем она оборачивается на вспышку.              Мне страшно, что она разозлится, но Хлоя лишь поднимает вверх большой палец, ставит две чашки на поднос и через секунду оказывается рядом.              — Покажи, покажи!              Протягиваю ей фотографию.              — Так и быть, можешь оставить ее себе на память, — заявляет она. — Кофе за счет заведения.              Пока я делаю первый глоток и мой желудок наполняется теплом, к нам подходит татуировщик и, переминаясь с ноги на ногу, обращается к Прайс:              — Слушай, у него там шея вся покраснела и вспухла…              — Ну так дай ему таблетку от аллергии, — пожимает плечами Хлоя. — Делов-то.              — Я не могу. Я уже закрасил этот участок зеленым, чтоб видно не было.              Прайс давится кофе.              — Ты рехнулся?              — Я художник, а не врач, — обиженно оправдывается парень. — Пойду спрошу у Тиса, есть ли у него таблы.              — Только уточни какие. — Хлоя дует на кофе. — В прошлый раз ты дал кому-то метадон вместо кеторола. Вот веселуха была.              Она резко разворачивается ко мне и кладет ладони на стол. Наши глаза встречаются: ее топазно-голубые, острые, словно необработанная драгоценность, и мои пепельно-тусклые, как небо перед дождем.              У меня в груди комок, чертов ком невысказанных слов, и мне хочется рассказать Прайс все — с самого-самого начала; но не могу, потому что тесный обруч вновь сдавливает грудь, а губы вдруг становятся такими сухими, что кожа рвется сама по себе. Я словно погружаюсь в бездну, наполненную иглами, но знаю, что на самом дне мягкая перина.              И я не могу сказать, откуда у меня взялось это чувство.              Я краснею, щеки пылают, но Хлое на это наплевать. Она повторяет вопрос, кажется, уже в третий раз, и теперь в нем есть оттенок… беспокойства?              — Так зачем ты пришла сюда, Макс Колфилд?              

* * *

             Когда мы заканчиваем разговаривать, первые лучи солнца пробиваются сквозь плотно зашторенные окна.              Я, наверное, никогда не смогу или даже не посмею забыть эту ночь, в которой каждое слово Хлои бьет в цель стрелой, выпущенной из лука в меня с огромного расстояния.              — Ты ведь сама виновата, Макс, — говорит она. — Надо было сражаться.              — Одной против всех?              — Да. — Прайс кивает так уверенно, будто сама прошла через это. — Ты против всего мира. Ты одна, смирись, прими это. И только ты можешь их всех победить. Потому что, если они тебя сейчас поломают на куски, ты сдохнешь. А ты не хочешь так сдохнуть, поверь. Никто не хочет.              — Нет, — неуверенно качаю головой я. — Я не смогу. Тем более меня еще и отстранили…              — Тебе просто нужна броня, — говорит Хлоя. — Панцирь. Тебе нужны шипы и цепи, чтобы пройти через это. Это просто, Макс. Если не получится, хуже не будет.              — Потому что хуже, чем сейчас, уже некуда? — отчаянно спрашиваю я.              — Именно.              Эта ночь приносит нам девять чашек кофе на двоих (последнюю мы выпили пополам), оранжевые пледы и еще одно крошечное, незаметное прикосновение рукой к руке, оставившее за собой невидимый ожог на моей коже.              Я окончательно убеждаюсь в том, что Прайс не знает границ — у нее их просто нет, а если бы и были, она бы сломала их тут же; она курит в баре, танцует, когда бежит к Тису за кофе, смеется во все горло, а в конце грустно замечает:              — Рейчел уехала потому, что ей стало скучно. Вот и все. И ты ни при чем здесь. Ей все надоело. Даже я.              И вот от одной этой фразы, состоящей из пяти слов, — ты здесь ни при чем — становится ощутимо легче где-то внутри; а потом Хлоя договаривает, и я ощущаю горечь во рту, такую, будто глотнула сиропа от кашля.              И я понимаю, что «девочка Рейчел» — тупое прозвище, придуманное кем угодно, но не ей самой. Такие, как Хлоя, вообще не могут быть чьими-то девочками: они созданы для бунтарской, острой и кричащей любви, но никак не для принадлежности или собственничества.              Хлоя для меня — это свобода.              Больше о Рейчел мы не говорим: у нас обеих общая боль, умноженная на наши чувства. Я боюсь сделать ей больно, а Прайс… наверное, не хочет заставлять меня переживать все заново еще раз. Я не назову ее понимающей: вряд ли она знает, каково мне; но она говорит что-то, что делает меня правильной. Обычной. Такой же, как и все.              Хлоя словно найденный талисман или счастливая монетка, она говорит то, что думает, делает то, что хочет, закидывает ноги на стол и подпевает песням; прощается с барменом и татуировщиком, зашторивает несколько окон и зовет меня на улицу, под дождь.              — Ну давай же! — кричит Прайс и толкает меня из бара.              Дождь все смывает и уносит куда-то вдаль, капли бьют по моему телу, и я вытягиваю руки вверх, глотаю воду, чувствую, как одежда становится мокрой. Хлоя радостно прыгает рядом, как ребенок, прямо по лужам, ничего не боясь. Ее глаза горят теплым пламенем, она смеется, и синие волосы липнут к ее лицу.              Наверное, кто-то наверху хранит таких, как Хлоя Прайс, от всех бед, думаю я, наблюдая, как она с визгом бежит прятаться от очередного раската грома.              И когда я падаю на свою кровать в общежитии и засыпаю, мне снится танцующая под дождем Хлоя и кристально-чистые, наполненные голубым огнем глаза.