Not about angels

             

      посмотри на меня — я по горло стою в воде, я однажды дождусь — и волны меня накроют, я оставила всё, что могло бы меня задеть, все обиды, что прежде гудели пчелиным роем, я стою, и вокруг блаженная пустота, и такая же тут: у меня в голове и сердце, и душа моя будет совсем как вода чиста.              только вот от себя мне совсем никуда не деться.

                           Я просыпаюсь под тихую музыку ветра — перья, деревянные палочки и колокольчики; окно распахнуто, шторы шелестят на ветру, на полу — разбросанные вещи: зарядка от телефона, фотоаппарат, несколько карточек-полароидов. В воздухе пахнет свежестью после ночного дождя и скошенной травой, а еще чуть теплой, солнечной пылью.              После такого крепкого и безмятежного сна, в котором я провела чуть меньше суток, хочется жить.              Вдыхаю полной грудью, прокручиваю события уже вчерашней ночи в голове; думаю о том, что Хлоя, наверное, тоже спит после нескольких бессонных ночей, и клятвенно обещаю себе забежать к ней снова через пару дней. Просто затем, чтобы глотнуть ее синей свободы.              Сначала две капсулы для профилактики простуды, а потом я достаю с полки чистую одежду, серое полотенце и думаю о том, что навести порядок в комнате — лучший план на сегодня.              Как я и ожидала, дверь моей комнаты исписана гадостями и чуть ли не облита белой краской. Рейчел, Рейчел, Рейчел, кричат буквы с сухой деревяшки, и я, ежась, иду быстрее, чтобы это имя перестало меня преследовать.              Но оно повсюду: таблички у входа в комнаты студентов исписаны какими-то фразами про нее, стены в душевой разрисованы солнцами и птицами, переплетающимися со словами «Рейчел шлюха», «идите к черту». Все мешается в один комок, центром которого становлюсь я: огромная надпись «Колфилд, верни Рейчел» красуется на одном из зеркал. Я приподнимаюсь на носочках, чтобы стереть свою фамилию, но она тоже оказывается везде — мелкими фразами, ссылками на фотографии, проклятиями и какими-то неизвестными мне словами на других языках.              А потом я натыкаюсь на это — крошечная надпись «Хлоя и Рейчел были здесь» в третьей душевой, и по сердцу словно царапают ржавой иглой. Быстро отмахиваюсь — с чего бы мне чувствовать подобное, если я и так знала, что они вместе?.. Были, поправляю я себя, были вместе.              Душ я принимаю очень быстро, так стремительно, как только могу; наспех одеваюсь, вылетаю из ванных комнат и нос к носу сталкиваюсь с Викторией.              Она смотрит на меня своим фирменным чейзовски-презрительным взглядом, от которого хочется спрятаться, забиться в угол, сбежать; вздергивает бровь, но не отодвигается — то есть это я должна подвинуться, чтобы она прошла.              Больше всего на свете я боюсь, что она сейчас что-то скажет. Что-то мерзкое и обидное, что-то такое, что способно…              — Слышала, ты теперь трахаешься с бывшей подружкой Рейчел? Убогое к убогому, как говорится. — Она ведет плечом и усмехается.              Моя рука непроизвольно сжимает тюбик из-под шампуня, и часть чернично-фиолетовой жидкости выплескивается ей на белоснежный пиджак, оставляя светло-фиолетовые разводы.              Я замираю от страха, словно загнанный кролик.              Виктория застывает на месте, словно готовящийся сожрать свою жертву удав.              А потом я осторожно, медленно-медленно, не сводя с нее глаз, делаю шаг в сторону — и со всех ног бегу к себе в комнату.              Сзади раздается такой сокрушительный вопль, что окна кампуса начинают трястись вдвое сильнее обычного — разозленная Виктория Чейз хуже, чем торнадо, который может разрушить город за пару часов.              Потому что она сделает это за секунду.              Но Виктория Чейз слишком горда, чтобы признать, что Макс Колфилд облила ее шампунем.              Поэтому я прислоняюсь спиной к двери, защелкиваю замок и смеюсь.              Если я одна против всего мира, то держу в руках все карты.                     

* * *

                    За исключением Виктории, утреннего душа и прогулки туда-сюда, из комнаты я почти не выхожу. Выбираюсь только к вечеру — внизу, на первом этаже, есть маленькая общественная кухня. Несмотря на то что голода я почти не чувствую, понимаю, что нужно поесть.              И, слава богу, кроме нескольких незнакомых студентов я замечаю сидящих на диванчике у окна Кейт и Брук.              Скотт выглядит так, будто вернулась с карнавала чудес, сняла основную часть наряда и сразу же пошла тусоваться дальше: ее алое пышное платье занимает почти весь подоконник, в руках она держит пульт управления каким-то устройством, на голове, поддерживаемые дредами, неизменные круглые очки. Брук настолько эпатажна, что я могу взять ее энергию и сплести из нитей радугу.              Улыбаюсь, когда вижу на ее ногах уютные домашние тапочки — точно такие же, как у Кейт.              Девушки машут мне, и, когда я с тарелкой еды присаживаюсь рядом, Брук первая говорит:              — Не обращай внимания на этих уродов, Макс. Они просто ублюдки, которым нужно самоутвердиться. Спорим, у Прескотта просто маленький… Прости, Кейт.              — Кстати, — добавляет Марш, — так думаем не только мы. Кит с нами согласен. И Николас. И Уоррен. Ты всегда можешь к нам прийти, если станет совсем… невыносимо, — тихонечко произносит она.              Я благодарно улыбаюсь, но что-то внутри меня подсказывает, что, как только я обращусь к ним за хоть какой-то помощью, об этом мигом узнает весь университет; и нет никакой гарантии, что они не окажутся под ударом.              Не выдерживаю и рассказываю про Чейз; Брук хохочет так, что на нее оборачиваются, Марш прячет улыбку в кулачке.              — Может, ты хочешь прийти на вечеринку? — спрашивает Брук. — «Циклон» собирается вечером отметить побег Рейчел. Или, скорее, ее капитуляцию. Ты рехнешься, но они собираются короновать Чейз. Вслушайся в это. Короновать. Чейз. Короновать. Они что, сумасшедшие?              Я сразу же киваю, соглашаясь с ней — да уж, Чейз умеет привлечь к себе внимание, если захочет. А на вечеринке она будет звездой.              — Вечеринки не по мне, — говорю я. — Прости.              — Брось. — Брук расправляет складки платья. — Я вот пойду только ради того, чтобы поржать, когда их аппаратура откажет в самый нужный момент. Я в этом уверена, — отвечает она на мой немой вопрос. — Ее настраивал придурок Картус с третьего курса, а он зеленый от синего отличить не может.              Мы болтаем еще минут пятнадцать, может, двадцать; а потом я извиняюсь и ухожу: мне нравится их общество, но после разговоров на душе становится тяжело, будто из меня по капле выпили всю энергию. Это покажется странным, но боль от этого я чувствую почти физически.              Иногда я ненавижу себя за то, что не могу быть такой, как Брук, Кейт или кто-то другой: не могу нормально разговаривать, не могу выдерживать чужую компанию, не могу открыться, если нужно, довериться, поговорить по душам. Мне страшно, что дальше будет только хуже и я совсем-совсем не смогу с этим справиться, полностью замкнувшись в себе, зацепившись за одну-единственную нить, связывающую меня с реальностью — объектив моего полароида, и все, Макс Колфилд сотрется с лица земли окончательно.              Меня бросает в дрожь.              А потом я вспоминаю Хлою — жизнь в каждом движении — и думаю о том, что вот она, наверное, могла бы мне помочь, если бы я ее попросила; но такая, как Прайс, ни за что не станет возиться с такой, как я. Просто потому, что Прайс — это Прайс, а я — это я. И мне становится душно.              Виктория — душная; она может обвить тебя своим очарованием, за которым скрываются отравленные пары, а после сжать, убить, уничтожить. Будет ли она мне мстить? Станет ли этот поступок решающим или определяющим?              Макс, это просто шампунь.              Нет, это протест. Протест какой-то маленькой девочки внутри меня, чей фотоаппарат — переклеенный, перескоченный, перемотанный полароид — дороже всего на свете.              Я ищу фотографию Хлои и прижимаю ее к себе.              Глоток свободы.              Весь следующий день я отмываю свою дверь от мерзких слов, хотя и знаю, что они появятся вновь — язвительные комментарии проходящих мимо меня студентов все еще выбивают из колеи, но я лишь поджимаю губы. Краска более-менее сдается под раствором, одолженным у Сэмюэля, нашего странноватого уборщика, и, избавляясь от последней надписи, я утираю пот со лба.              Колфилд, верни Рейчел.              Так просто — вернуть Эмбер; будто это какая-то вещь, игрушка, украденная монетка. Верни Эмбер, Колфилд, иначе мы убьем тебя, сожжем, обольем кислотой. Это ты виновата во всем, Макс Колфилд, Макс Колфилд, ты виновата, виновата, виновата…              Меня выворачивает прямо на пол, на мои посеревшие кроссовки и синие джинсы, выворачивает недавним ужином, а потом желчью, и снова, и снова. Я стою у своей комнаты, не в силах зайти обратно, и тошнота накрывает меня с головой, превращая мир в круговорот.              И, несмотря на это, я все еще чувствую себя неловко — вытираю за собой тряпкой, пытаюсь двигаться вперед, чтобы открыть дверь, беру первую попавшуюся вещь и собираю рвоту простыней. Мне стыдно за каждую прожитую минуту, от этого хочется сгореть или просто куда-то провалиться. Я знаю, что кто-то видел меня, наверняка опять снимали на телефоны, но никто не предложил помочь.              Когда я падаю на свою кровать и подтягиваю ноги к животу, меня накрывает очередная паническая атака, и я кричу в подушку, вцепившись в нее зубами, молочу кулаками по стене и плачу.              Потому что опять не смогла справиться с собой.              А ведь я только обрела надежду.              Напряжение последних дней берет верх — и не помогают ни сон, ни еда, ни музыка; я просто лежу на голом матрасе, испачканная в рвоте, краске, пахнущая растворителем, и реву, в очередной раз подтверждая свою жалкость перед этим миром.              Слезы ледяные, пустые, кажущиеся тут лишними, но я все равно не вытираю их, а только трясусь и тихонечко вою; и, черт, как бы мне хотелось просто…              Отгоняю эту мысль. Макс Колфилд уже перестала существовать как оболочка, но как человек я все еще есть, все еще тут, и я не могу взять и сломаться просто так.              Ты про­тив все­го ми­ра. Ты од­на, сми­рись, при­ми это. И толь­ко ты мо­жешь их всех по­бедить. По­тому что ес­ли они те­бя сей­час по­лома­ют на кус­ки, ты сдох­нешь.              С трудом поднимаюсь с кровати, почти переваливаясь через нее, и долго-долго рассматриваю Хлою, пытаясь восстановить дыхание. У меня почти получается — до того момента, как я кладу ее фотографию под подушку и проваливаюсь в сон.                     

* * *

                    Я просыпаюсь от собственного громкого вдоха — горящая в синем пламени Рейчел не дает мне выспаться — и понимаю, что в общежитии полная тишина. По крайней мере, на моем этаже я не слышу даже малейшего гула голосов или суеты в коридорах.              Наученная горьким опытом, я понимаю, что гробовая тишина может наступить только в двух случаях: зомби-апокалипсис или вечеринка «Циклона».              Прощание с Эмбер. Проводы в добрый путь. Пожелание удачи.              Тусовка для взрослых и почти взрослых, на которой в каморках будет рекой литься спиртное, продаваться наркотики и прочее; будут уединяться по парочкам, танцевать до рассвета и сходить с ума. Социум, в котором можно будет спрятаться в темноте, слившись с чернотой угла.              Ловлю себя на мысли, что хочу пойти туда и…              И что дальше, Макс Колфилд? Встанешь на трибуну и заявишь, что объявляешь им всем войну?              Я испытываю странное чувство, будто кто-то водит стетоскопом по линии между плеч — холодно и хочется выдохнуть. Понимаю, что мне на такой вечеринке быть не просто опасно, тут красный сигнал интуиции вопит уже при одной только мысли встать с кровати и куда-то пойти; тем более нет никакой гарантии, что меня там не вывернет снова.              Но мысли все еще вращаются, словно спутники вокруг планет: будет ли там Хлоя? Увижу ли я ворох синих волос, сигарету меж пальцев, услышу ли ее смех? Подойдет ли она ко мне, заметит ли в толпе или я для нее стану пустым углом, чужой темнотой?              Я не хочу идти на вечеринку.              Но понимаю, что это мой единственный шанс — доказать самой себе, что я смогу пробыть там хотя бы десять минут; и осознанная необходимость потихоньку преодолевать свои страхи, воевать со всем миром, переворачивать земную ось заставляет меня встать с кровати.              Маленькая Макс, которая захотела показать, что она сильнее всех остальных, просто придя на вечеринку?              Возможно.              Думая о вечном, не о земном, одеваюсь на автомате: черная толстовка, джинсы, кеды, сумка с полароидом. Внутренний голос все еще говорит мне, что это самая большая глупость среди всех совершаемых в жизни, но я уже поворачиваю ключ в замке.              И слышу:              — Макс?              Выдыхаю. Конечно, Кейт ни за что не пойдет на такую вечеринку. Она предпочтет сидеть в комнате с книгой, чем, по-хорошему, и мне нужно заняться; но нет, я неловко улыбаюсь ей и говорю:              — Эм. Привет.              — Не ходи туда, — качает головой Марш. — Пойдем лучше выпьем чаю.              Она знает, думаю я, черт возьми, она знает, куда я иду, но ведь…              — Я просто постою в уголке, чтобы дать себе время привыкнуть к социуму. Мне же нужно с чего-то начинать, Кейт. Может, выпью колы. И сразу приду. Не переживай. Правда.              — Я волнуюсь за тебя.              Она складывает руки на груди в немой молитве, говорит о ежевике и свежей заварке, а я просто кидаю ей «увидимся» и ускоряю шаг — пока под ребрами горит решимость, я хочу попробовать просто появиться там. Незаметно постоять. Подышать обществом. Стать никем не замеченной тенью, может, сделать пару снимков на память; и уйти, если так и не найду Хлою.              Останавливаюсь, снова думаю, иду назад, снова вперед, опять, опять… Мне требуется минут двадцать, чтобы решиться окончательно, и новый приступ паники недобро скребет в груди, но я делаю шаги по дорожке к спортивному залу — именно там собирается «Циклон».              По сути, это просто клуб из десяти-пятнадцати человек, чьи родители зарабатывают миллиарды и имеют вес в обществе; остальные там просто студенты, любящие тусовки, но если «Циклон» их спонсирует, то все знают, что там обязательно будет что-то интересное. Вечеринки проходят каждую неделю, я не была ни на одной, хотя на парах по фотографии все активно их обсуждали, некоторые даже делились снимками: брызги света и яркие контрасты.              Я не в ладах с собой, я знаю точно, но мне так хочется попробовать, что я убеждаю себя не бояться.              И я все еще хочу увидеть Хлою. Просто посмотреть, почувствовать, может быть, даже коснуться кончиками пальцев или улыбнуться какой-нибудь шутке. Мне так хочется. Так хочется.              Я проскальзываю через маленькую деревянную дверь в спортзал, за плотно зашторенными окнами которого горят разноцветные огни, которые можно увидеть за несколько сот метров, и попадаю в самый разгар вечеринки — десятки разномастных, разноцветных, раскрашенных тел, танцующих, прыгающих, кричащих, вопящих под музыку; красные стаканчики в руках, у некоторых — сигареты; в воздухе дым и шум; и я замираю, прислушиваясь к себе.              Внутри меня неспокойно, но не настолько, чтобы развернуться обратно. Пытаюсь высмотреть кого-то знакомого в толпе и сразу же вижу Брук.              Черт, ее сложно не заметить!              Брук — водоворот стимпанка и скай-фая, железная воля, прямая спина, розовые кеды, узкие джинсы и туго шнурованный корсет на голое тело. Ее розовые дреды собраны в два хвоста, и она похожа на девочку с обложки журнала «Другая вселенная».              Она дергается под музыку вместе с другими, машет руками, топает ногами, подпрыгивает и хлопает в ладоши, ее танец какой-то истинно сумасшедший, но всем плевать, даже если она будет танцевать голой — кроме парня-старшекурсника, поддерживающего ее за руку, на нее почти никто не смотрит.              Брук тоже замечает меня, подлетает и в мгновение ока подхватывает под руку.              — Рада, что ты пришла! — кричит она мне в ухо. — Пойдем, нальем тебе чего-нибудь!              Пока мы сквозь толпу пробираемся к импровизированной барной стойке, я с облегчением убеждаюсь, что до меня никому нет дела. Кто-то произносит мое имя, лениво и растянуто, но я понимаю, что это сказано просто так, лишь потому что меня знают.              Я выискиваю Хлою в толпе, но это бесполезно: народу слишком много, кажется, тут первые, вторые и третьи курсы уж точно, вижу пару людей с пятого и группу болельщиц с четвертого; замечаю Дану, танцующую с Тревором из команды баскетболистов.              Под ребрами все еще горит, но уже не так сильно, как двадцать минут назад. Брук сует мне в руки какой-то стаканчик, рассказывает на ухо историю о пьяных парнях, которые уже успели подраться, — все те же, что били лица друг друга когда-то во дворе, — и добавляет, что вся элита сегодня тоже танцует в зале, а не сидит в своей вип-ложе — раздевалке, переделанной под лаунж-зону.              Мне явно нужно держаться подальше от Чейз и ее компании, в особенности Прескотта, поэтому, как только Брук извиняется и вновь уходит танцевать (прыгать), я сжимаю в руках стаканчик и с бешено бьющимся сердцем делаю то, зачем сюда пришла — вжимаюсь в угол, скрываясь в темноте.              И просто стою, наблюдая за всей этой толпой, чувствуя, как бьется жилка на виске и дрожат колени, но усердно прикусываю губы и заставляю себя стоять.              Здесь повсюду запах пота и алкоголя, напиток в моей руке противный и горький, я делаю пару глотков и сразу же жалею об этом.              Когда понимаю, что стою, слившись со стеной, почти полчаса, то достаю полароид, поднимаю его и не глядя делаю снимок сверху. Вспышка незаметна — именно поэтому я с радостью и вдохновением делаю еще пару кадров, а потом мне позируют Брук и Стелла и еще несколько девчонок просят их сфотографировать. Кто-то даже пытается заплатить. Постепенно вокруг меня образуется кольцо, но «мгновенная фотобудка» быстро рассасывается, когда оказывается, что у меня кончились карточки.              — А ты клевая, Колфилд, — говорит Юстас, подходя ко мне. Он изрядно пьян и шатается, хватаясь за мою толстовку. — Жаль, что мы этого раньше не знали. Попробуй договориться, чтобы стать тут фотографом. Уверен, тебе заплатят.              Удивительно, как он в таком состоянии способен произносить так много слов; я киваю, просто чтобы он отстал от меня, и он уходит, оставив на моей толстовке противный вязкий след чего-то сладко-шоколадного.              Выловить из толпы чуть ли не полностью фосфоресцирующую Брук достаточно легко, и, уточнив, где здесь туалет, я направляюсь туда.              Удивительно, как толстые стены, покрытые шумоизоляционными пластинами, способны поглощать столько звуков. За залом через пару коридоров обнаруживается огромная комната с туалетами и душевыми кабинками. Сейчас быстро умоюсь, смою пятно, попрощаюсь с Брук и пойду обратно в общежитие разбирать фотографии.              И — черт, почему я решила, что сегодня мне повезет? — задумавшись, я не замечаю, что одна из душевых занята.              Замираю с открытым ртом и не могу выговорить ни слова, потому что прямо передо мной Нейтан Прескотт трахает Викторию Чейз, параллельно закидываясь таблетками.              Так вот почему мне посчастливилось не встретить их в зале — все это время они были тут.              И знаете что?              Прескотт настолько обдолбан, что скользит по мне мутным незаинтересованным взглядом и продолжает методично вбиваться в Чейз.              По-моему, в моей жизни только что что-то перевернулось: я слышу, как Чейз говорит что-то вроде «нет, пожалуйста», а потом стонет сквозь зубы — совершенно не так, как я бы представила это, если бы захотела, а как-то зажато, искусственно, словно вымучивая из себя эти крохи удовольствия.              А потом она отталкивает Нейтана, выпрямляется и одергивает юбку.              Да, теперь Чейз смотрит на меня в упор, а Прескотт просто тянется к стоящей рядом огромной бутылке пойла и делает глоток, все еще не обращая на меня внимания.              Я смотрю на Викторию и понимаю, что нужно уходить, но ноги меня не слушаются: я в настолько глубоком ступоре от страха, что, кажется, снова забываю, как дышать.              А еще то, что жгло все это время под ребрами, начинает разрастаться, сигнализируя о надвигающейся панике.              — Я…              — Всегда знала, что ты ебанутая, Колфилд, — говорит Чейз. — Ты что, снимала? Подглядывала?              — Я не…              — Колфилд тут? — спрашивает Нейтан, пытаясь сфокусироваться на мне. — Блядь. Колфилд тут. Мне это не нравится.              Еще один побивший рекорд по количеству слов, только на этот раз обдолбанный, а не пьяный.              Ноги наконец-то начинают меня слушаться, и я делаю шаг назад в попытке уйти, но Чейз на удивление быстро преграждает мне путь.              — Помнишь пиджак? — говорит она. — Восемьсот долларов в помойку, да, Колфилд, это даже больше, чем твоя раздолбанная херня, что ты таскаешь с собой.              Она про мой полароид? Мне надо бежать, бежать, бежать…              — Нейтан, у тебя еще осталось то пойло? — спрашивает Чейз.              — Дохуя, — отвечает он. — В третьей кабинке.              — Держи ее.              Я отталкиваю Чейз, бегу к двери, поворачиваю ручку, но мне не хватает сотой доли секунды — Нейтан сильнее и выше меня, в его объятиях я бьюсь, как бабочка; и мне страшно от того, что может сейчас произойти, потому что больше всего на свете я боюсь, что не смогу выровнять дыхание.              И умру, так и не услышав смеха Хлои.              Вот тогда я начинаю плакать — слезы непроизвольно текут, застилая глаза, превращая комнату в размытое пятно; я все еще продолжаю бить Нейтана ногами, руками, пытаюсь его укусить, поцарапать, но он хватает ремешок моей сумки и перетягивает его через меня, обездвиживая.              Виктория возвращается с четырьмя большими бутылками из темного стекла и медленно-медленно откупоривает их одну за другой — эхо разносит стук ее каблуков по комнате, когда она подходит ко мне и подставляет бутылку ко рту.              — Пей? — просто говорит она. — Пей это, Колфилд. Выпьешь — и мы тебя отпустим.              Я мотаю головой. Мой рот — единственный источник дыхания, носом дышать не получается, и я понимаю, медленно-медленно понимаю, что все — вот сейчас наступит конец.              Наверное, мне стоило сопротивляться или позвать на помощь. Наверное, стоило кричать во все горло. Так поступил бы любой нормальный человек.              Но не я.              Потому что каждая строчка в моей медицинской карте мешает мне жить, искажает, деформирует предметность восприятия окружающего мира — я вижу только бутылку, но не вижу лица Чейз, я могу дышать, но речь у меня в моменты страха отсутствует.              Поэтому, если я упаду и сломаю ногу, я закричу, что мне больно, а не «помогите».              И именно поэтому я пытаюсь бороться с каждой строчкой, с каждым словом, с каждым шифром, что есть у меня в голове; и когда-то у меня почти получилось — в шестнадцать это все ушло; вернулось только сейчас, когда мозг просто не выдержал такого напряжения.              А чей бы выдержал?              Поэтому я закрываю глаза, чтобы не видеть.              И чувствую, как горький алкоголь обжигает горло.              Чейз, наверное, теряет дар речи от такой покорности.              Жидкость льется из уголков рта на грудь, сумку, джинсы, кроссовки и стекает на пол.              Бутылки большие — наверное, литр или полтора, и к концу второй меня выворачивает прямо на себя, но им плевать — все это время Нейтан держит мои руки и разговаривает с Чейз. Я слышу обрывки фраз — про заслуженное наказание и «чего-то она тихая».              Я пытаюсь кричать. Поверьте, я честно пытаюсь кричать изо всех сил — горло уже болит от крика, который никто не слышит.              — Не могу больше, — говорю я, когда стекло стукается о зубы. — Пожалуйста. Не могу больше.              Я не знаю, что разъедает меня изнутри сильнее — паническая атака, которая проходит вот так, абсолютно неконтролируемо, потому что мне так больно в желудке, что я не чувствую судорог, или просто Прескотт держит слишком сильно; или же эта дрянь, что вливает в меня Чейз с хладнокровным выражением лица — взгляд все-таки однажды фокусируется на ней.              Мое тело бьется в руках Нейтана, словно в диком танце, который исполняла Брук; я захлебываюсь воздухом, алкоголем и рвотой одновременно и понимаю, что теряю сознание.              — Не могу больше…              Но они меня не слышат. Они обдолбанные, им смешно, я для них просто игрушка, с которой можно позабавиться и которая никогда никому ничего не расскажет.              Я тихонечко думаю о той ночи, когда мы с Хлоей танцевали под дождем и не было никакой боли, страхов или смерти, а только синие всполохи огня и смех, который я запомню на всю жизнь.              Дверь распахивается так неожиданно, что Нейтан отпускает меня — и я падаю на четвереньки, с трудом сдерживая рвотные позывы, а затем заваливаюсь на бок, потому что мое тело больше меня не слушается.              Поднимаю голову и вижу того, кого хотела бы видеть сейчас перед собой меньше всего на свете.              — Что здесь происходит?!