Not about angels

                    

      ты ныряешь — и вот идут по воде круги, я смогла посчитать их — и вновь набрала семнадцать, в параллельной вселенной каждый из нас погиб, чтобы кто-то другой мог хотя бы за нас обняться. в параллельной вселенной — но мы-то с тобою здесь, и круги исчезают бесследно, как боль и тяжесть.              плыть приходится долго — будто летишь к звезде. знал ли кто-то из нас, кого он к себе привяжет?

                           Наверное, мне необходима вечность, чтобы сделать хотя бы одно движение; и еще одна — чтобы вспомнить, что случилось.              Но я все же поворачиваю голову и осматриваюсь.              Вокруг меня солнце; оно везде, в каждой детали, в каждой мелочи: в плакатах на стенах, в подвешенных радужных флагах, в гирляндах над окном с расписанными черным маркером стеклами, в раскиданных по всей комнате вещах, в стоящих картонных коробках с разными надписями. Солнце прячется в зеркале, в комоде, в шкафу. Солнце повсюду, и его лучи лижут мое лицо сквозь приоткрытое окно, занавесками которому служат тоже флаги — американский и черный с зажигалкой.              Делаю вдох полной грудью — во рту горько и саднит, у меня болит каждая косточка и каждый внутренний орган, но я могу дышать, а это самое важное.              Я лежу на мягкой кровати с продавленным матрасом — старым, но не скрипучим, пружинным, когда-то у меня был такой дома; постельное белье — синее с созвездиями.              Я не знаю, что мне делать; не знаю, где я, не знаю, куда сейчас идти, поэтому просто поворачиваю голову обратно и рассматриваю потолок — разрисованный спиралями, строками из песен и огромной надписью: «Я не могу спать».              А потом я вижу ее, синий ураган из чистой энергии и воздуха, и улыбаюсь сухими губами, ощущая, как на них появляются паутинки-трещинки.              — Хлоя, — только и говорю я; горло болит нещадно, словно я глотала огонь, но я не могу не произнести этого, поэтому с трудом, собирая по кускам слова, выговариваю: — Ты здесь.              Ураган на этот раз двигается мягко и вкрадчиво, не спеша, сжимает в зубах незажженную сигарету и сладко потягивается — длинная, до колен, футболка с невероятно рваными вырезами застывает где-то на уровне бедер, а потом снова опускается. Хлоя щурится, когда солнечные лучи попадают ей в глаза.              Она совершенно невероятная, думаю я, когда Прайс шлепает босыми пятками по скрипучему полу к комоду, долго роется там и выуживает чистую футболку.              — Накинь, — говорит она, все еще пожевывая сигарету, и бросает кусок алой ткани мне.              Моментально краснею: только сейчас осознаю, что лежу в одном белье, — и быстро-быстро влезаю в огромных размеров майку. Кажется, она тоже будет мне велика.              На тонкой, почти бумажной Хлое все вещи смотрятся так, будто сделаны под нее; я же выгляжу нелепо, но все-таки пытаюсь найти состояние комфорта: натягиваю футболку пониже, прикрывая ей ноги, и чуть-чуть опускаю одеяло.              На этом силы заканчиваются, и я падаю обратно на подушку, тяжело дыша.              Хлоя останавливается в нескольких сантиметрах от моей постели и протягивает руку, осторожно щупая мой вспотевший лоб. Но делает это все аккуратно, словно намеренно не нарушая личного пространства, и внимательно, изучающе смотрит. Ее синие глаза на солнце становятся циановыми, теряя свою глубину, и мне кажется, что они — две хрупкие пластины: того и гляди переломятся вместе со светом.              — Макс Колфилд, — медленно произносит Хлоя, убирая сигарету. — Я думала, ты отбросишь коньки этой ночью. Никогда не встречала ничего подобного. Поэтому просто скажи мне, что я могу для тебя сейчас сделать.              Плюш. Ее слова походят на плюш — нелепая, неуверенная забота, кончики пальцев на пылающем лбу, обеспокоенный взгляд. За последние три месяца никто не проявлял ко мне того участия, что нужно каждому, даже «как ты?» всегда звучало пусто и незаинтересованно.              Макс, ты слишком сентиментальна. Черт. Закусываю губу, потому что понимаю, что могу заплакать в любой момент — от усталости или чувств, переполняющих меня.              — Воды. Пожалуйста.              Вода становится почти спасением — ледяная, почему-то чуть сладковатая, она помогает мне сжать зубы на стеклянном стакане и не завыть от чувств, вдруг резко начинающих меня пожирать. Зато боль утихает, и желудок начинает урчать, насыщаясь дипольными молекулами. Хлоя не стоит рядом — она перемещается по комнате очень быстро, скрывается за дверью, возвращается с мокрым полотенцем и кладет мне его на лоб. В другой ее руке я вижу чашку, накрытую большим куском хлеба.              — Прескотт — просто ублюдок, — говорит она, ставя чашку на стол и дуя на пальцы. — Сейчас ты… — Она роется в карманах майки, вынимает оттуда таблетки, подает их мне. — Сначала таблетки, затем чай и хлеб. Можешь есть маленькими кусочками. Но это нужно, окей?              Она говорит что-то еще, но я не слушаю.              Я лежу в постели Хлои Прайс.              Она ухаживает за мной.              Она помогает мне.              Она меня спасла, забрала оттуда, помыла, переодела, одолжила свои вещи, приготовила лекарства и даже не спрашивает, когда я уйду или что было со мной вчера такое.              Вчера.              Такое.              Было.              Стоит мне вспомнить ледяной пол ванной, лужу собственной рвоты, полное отсутствие сил и чувство переломанных костей, как я сжимаюсь так сильно, что кажется, будто матрас и я — одно целое.              Тремор не хочет отступать, поэтому Хлое приходится буквально силой забрать кружку из моих рук, уложить меня выше на подушках и накрыть одеялом.              Я не плачу, но лучше бы я рыдала и задыхалась; меня просто трясет — от ужаса, что происходит со мной, от страха за вчерашнее, от боли во всем теле. Я чувствую себя жалкой и поразительно тупой — зачем я вообще пошла на эту чертову вечеринку? Хлоя пересаживается ко мне на кровать, но не трогает меня, а я лежу и смотрю в одну точку, пытаясь унять предательскую дрожь.              А потом Хлоя внезапно говорит:              — Ты не виновата, что все так случилось.              И от нее это звучит не так, как сказано в брошюрах о помощи подросткам, пережившим насилие, или хладнокровных плакатах «Скажи «нет» суициду». Каждое слово Хлои льется живой водой на мои грязные, все еще переломанные кости и потихоньку сращивает их — миллиметр за миллиметром, медленно-медленно.              Потому что Хлоя говорит правильные вещи.              — Знала бы ты, как я испугалась за тебя, — вздыхает она, усаживаясь поудобнее. — Ты валялась в собственной блевотине, билась в судорогах и даже не думала звать на помощь, хотя Прескотт вовсе не хотел тебя отпускать. Если бы я не заехала ему по роже, он бы так и издевался над тобой.              Заехала по роже? Она ударила Нейтана? О боже…              Я только сейчас замечаю: у Хлои у самой синяк чуть выше скулы, и выглядит она уставшей — оттого и говорит так, словно во рту бесконечный пепел, мешающий произносить звуки.              — Ты подралась с Нейтаном? — в ужасе спрашиваю я, и дрожь проходит сама собой.              — Мы слегка повздорили за право владеть тобой, — усмехается Хлоя, запуская руку в волосы. — Я победила.              — Получается, я твой приз? — уточняю.              — Хм, ну, если моя награда — заботиться о такой, как ты, Колфилд, то да, получается, так. — Она протягивает руку и касается моего плеча, чуть вылезшего из-под одеяла.              Еще один жест, о котором я буду помнить очень долго.              — О такой, как я?..              Солнце исчезает так же резко, как появилось.              О господи. Я закрываю лицо руками. Конечно, она не дура. Она все поняла. Поняла, что я отличаюсь от других, поняла, что я ничтожная, слабая и постоянно всего боящаяся. Она думает, что я ребенок, нуждающийся в ее защите, навязанный ей, усевшийся на шею…              Но ведь это не так. Это совершенно не так, пытаюсь я оправдать саму себя, я на вечеринку пошла, чтобы бороться со страхами, чтобы стать частью толпы, а потом просто что-то вышло из-под контроля и…              — Колфилд, успокойся. — Хлоя встает и поднимает руки. — Я не причиню тебе вреда. Я же не они.              — Я вовсе не…              Это все кажется глупым. Глупый разговор. Глупые фразы. Она уже знает, что со мной. Два плюс два сложи, введи в гугл — и получишь мой диагноз; или просто поищи по запросу моего имени, или поспрашивай у людей, или загляни в мою сумку — небольшая пластиковая карточка с несколькими пометками, дающая мне право не посещать некоторые занятия, лежит в кошельке.              Моя сумка.              Полароид.              — Где она? — спрашиваю я так громко, что горло моментально начинает хрипеть. — Где моя сумка?              — Она около кровати, Макс, — спокойно говорит Хлоя. Слишком спокойно. — Я не трогала ее.              — Прекрати говорить со мной так, будто я больная!              Агрессия — один из симптомов, которых у меня никогда не было; как бы я ни хотела злиться, это всегда получается неправильно, не так, как нужно. Мне проще уйти, чем кричать и доказывать свою правоту; забиться в угол и переждать, но сейчас я не могу — потому что я не хочу, чтобы она так обо мне думала, потому что я не навязчивый и глупый ребенок.              И все строки в моей медицинской карте — просто строки.              — Просто строки! — повторяю я вслух, почти крича.              Хлоя выглядит так, словно осталась в зеркальной реальности: она ничего не понимает, стоит на месте и смотрит, смотрит, смотрит на мои тщетные попытки подняться.              Боль укладывает меня обратно, заставляя вскрикнуть и схватиться за живот, в котором резко становится остро и горячо.              Хлоя цокает языком и качает головой.              — Колфилд, прекрати, — говорит она. — Таблетки. Чай. Еда. Сон. Обо всем остальном ты, если захочешь, расскажешь мне потом.              Она выходит из комнаты так же быстро, как и пришла, и я вновь теряю ее.              — Хлоя, подожди…              В пустоту. В очередную пустоту вокруг себя, потому что Макс Колфилд — истеричка похуже Рейчел Эмбер, да ей бы в театре играть главную роль, а не вот этой ерундой маяться, изображая больную.              Глотаю таблетки, с трудом съедаю кусок хлеба, запивая сладким-сладким чаем, и зарываюсь обратно в одеяло.              Она же придет, да? Потому что это же ее комната… Она просто не может не прийти.                     

* * *

                    — Помочь тебе принять душ, безумная Макс?              — Прекрати меня так называть, — дуюсь я, протискиваясь в узкую душевую кабинку. Втягиваю живот, прижимаюсь лопатками к еще теплому после Хлои кафелю и думаю о том, что если я тут упаду, моих косточек не соберет никто.              — Не сломай мне там ничего! — доносится до меня голос Хлои. — Учись помещаться в маленькие пространства, тебе пригодится это в жизни!              — Это самое дурацкое маленькое пространство, в которое я помещалась, — признаюсь я, включая воду. В лицо мне ударяет струя холодной воды, я взвизгиваю, непроизвольно делаю шаг назад и ощущаю, что вываливаюсь из импровизированной душевой кабинки, дверцей в которую служит старая-старая штора.              Хлоя едва успевает подхватить меня за подмышки и поставить на пол посреди кухни, хохоча.              — Еще одно нарушение твоего личного пространства, Колфилд. Два очка в мою пользу.              Фыркаю, поспешно прикрываюсь и ныряю обратно за шторку.              Я нахожусь у Хлои уже три дня — три из одиннадцати оставшихся, и за эти три дня я узнала две важные вещи: Прайс не умеет обижаться и живет в самой странной квартире мира.              Посудите сами: на второй день я выбралась из-под одеяла, чтобы найти туалет, наткнулась на холодильник, стоящий сразу же за дверью спальни, а после него — на встроенную в стену душевую кабинку, вход в которую занавешен шторкой-скатертью. Пространство в квартире настолько маленькое и ограниченное, что в крошечный квадрат второй комнаты уместились плита, микроволновка, высокий стол с двумя барными стульями и дверца в неожиданно просторный туалет. Рядом с унитазом стоят два шкафа, почти пустые, и раковина, до ужаса плоская, похожая на вертикальный питьевой фонтанчик.              Первые двадцать минут я сходила с ума, но потом привыкла — квадрат кухни позволил разместить все так, чтобы посередине оставалось достаточное количество места для света и воздуха; а потом я просто влюбилась в кухонный стол — он стоит прямо перед окном, выходящим на маленький сад, и можно распахнуть створки и дышать воздухом, пока пьешь кофе.              Кофемашина у Хлои тоже есть — старая и бренчащая, долго готовящая ароматный эспрессо или латте со вспененным молоком, да и капсулы туда стоят очень дорого, но Хлоя любит ее. Она вообще любит то место, в котором живет, — это чувствуется с первых секунд, это дают понять все эти наклейки, надписи, флаги и шторы из бусин, как у хиппи. У Хлои есть и доска с воспоминаниями — пустая и одинокая, она висит с другой стороны душевой кабинки; но спросить, почему на ней пусто, я не решилась.              Во второй день, когда я, бодрая и выспавшаяся, но все еще носившая в себе тугую острую боль, встала с кровати и прошлась по комнате, Хлоя поила меня бульоном и заставляла есть чертов хлеб в огромных количествах, не позволяла пить кофе и ходить куда-то дальше туалета.              Зато она сидела на моем покрывале и рассказывала шуточные истории с работы, а я так заслушалась, что забыла спросить, где спит сама Прайс — и уснула.              И вот сейчас, утром третьего дня пребывания, я упала голой на Хлою Прайс, дико засмущалась, переборола приступ паники и наконец настроила воду.              Хлоя жарит яичницу из семи яиц с кучей зелени и томатов, шумит кофеварка, сквозняк холодит ноги, а я стою под прохладными струями душа и думаю о том, как здесь все-таки потрясающе.              Потому что каждая вещь в этой квартире пропитана солнцем и энергией.              Я говорю это уже в тридцатый раз, да?              Когда я выхожу из душа, плотно замотав голову полотенцем, умудрившись влезть в длинную футболку и свое белье прямо в тесной кабинке, то Хлоя уже раскладывает еду по тарелкам.              — Ненавижу готовить, — говорит она. — Ну что, Колфилд, время поговорить, да?              Я грустно киваю: да, время поговорить. Мне пора съезжать отсюда, отблагодарить ее как-нибудь потом, возвращаться туда, куда совершенно не хочется, пора схватить сумку, которую я так и не раскрывала ни разу, и убежать, сверкая пятками, в страхе обернуться назад и попросить разрешения остаться навсегда.              Потому что я впервые встретила человека, с которым мне так спокойно и уверенно, который не думает обо мне как о замкнутом гике или как-то хуже, которому нравится мой полароид и то, что я делаю.              Который просто…              Хлоя.              Поэтому, когда я начинаю говорить, ковыряясь в тарелке, мой голос переламывается, превращаясь в обломки костей внутри меня:              — Я… Спасибо за заботу и…              — Брось. — Хлоя закуривает, отмахиваясь от меня сигаретой. — Любой нормальный человек поступил бы так же. Просто вокруг тебя одни уроды. — Она разводит руками, и черное белье вновь показывается в вырезе майки.              Я цепляю вилкой помидор и отправляю его в рот — вкуса еды я не чувствую.              — Думаю, я имею право на вопрос. — Хлоя уничтожает свою порцию так, будто не ела до этого месяц. Или два. — Так что, Колфилд, отвечай мне честно: что это там за строки такие в твоей сумке, о которых ты боишься сказать?              Вот же блять, думаю я.              Потому что до этого вопроса я думала, что Хлоя знает о моих… недостатках, но, похоже, она даже не удосужилась залезть в интернет или просто что-то разузнать обо мне. Слепое доверие?              — Хлоя, — ее имя срывается с моих губ словно каплей синей краски, — что ты имела в виду, когда говорила «заботиться о такой, как ты»?              Прайс зажигает вторую сигарету, уносит свою тарелку в раковину и слегка удивленным голосом отвечает:              — Ну, слабой, типа. Не умеющей дать отпор. Не боевой, что ли. — Она хмурится. — А что?              Вот. Же. Блять.              Хлоя, принимающая меня такой, какая я есть, — вовсе не Хлоя, принимающая меня такой, какая я есть.              То есть она не знает — и у меня есть шанс, что так никогда и не узнает, — что у меня записаны каким-то врачом строки в медицинской книжке и есть та самая карточка, валяющаяся на дне моей сумки.              Но я не знаю, как она отреагирует на это. «Любой нормальный человек». А ненормальный? Я не знаю ее. Она не знает меня.              Макс Колфилд слишком параноидальна, чтобы кидаться грудью на амбразуру, да, вспомнить бы только вечеринку — и все, сразу же забыть к чертям собачьим.              — Кто-то исписал мне тетрадь гадостями. Вот и все. Это просто строчки.              Ложь. Ложь дается мне легко, словно я мою руки под холодной водой, а потом быстро промакиваю чужим полотенцем, делая вид, что это не я.              Мне больно лгать тебе, Хлоя, но я не знаю, как мне еще сохранить тебя у себя, потому что я чертова эгоистка, у которой нет ни-че-го, что она может дать взамен, поэтому когда-нибудь, может быть, ты простишь мне это.              Но не сейчас.              Просто не оставляй меня. Пожалуйста.              Хлоя еще с минуту смотрит на меня так, словно ждет от меня чего-то еще, а потом ее терпение кончается, и она произносит, зевая:              — Мне в два на работу. Можешь остаться здесь, если не боишься. Ну или пойти со мной, я обслужу тебя по высшему разряду, — подмигивает она и заходится хохотом.              Где-то здесь я должна произнести: «Я не могу поверить, что ты предлагаешь это незнакомке», но смех Хлои Прайс и ее чертова улыбка — две вещи, которые способны затмить все.              Даже мысли о последствиях маленькой несовершенной лжи.                     

* * *

                    Несмотря ни на что, я настаиваю на том, чтобы вернуться в общежитие: мне нужно сделать пару вещей в своей комнате, переодеться и прийти в себя, а потом, как я клятвенно заверяю Хлою, я приду к ней.              — Подбросить тебя? Я на колесах! — гордо сообщает она.              Ах да, Хлоя Прайс еще и машину водит. Не удивлюсь, если у нее есть права на вождение самолета или подводной лодки.              Делюсь этой мыслью вслух и получаю в ответ:              — А чего там рулить, три кнопки нажал, руль потянул — и поехал, — заявляет Прайс, отпирая дверь машины — старого, потертого, не менее изрисованного, чем ее квартира, пикапа.              Забираюсь на пассажирское сидение (другого тут просто нет), Хлоя вновь сжимает сигарету меж пальцев, щелкает зажигалкой, включает музыку и сворачивает на Юг-Юнион-авеню.              Пока мы едем, Хлоя молчит, напряженно всматриваясь вдаль, словно боясь встретить кого-то. Мне и самой страшно — среда, два часа дня, у фотографов сейчас пары в южном крыле, значит, встретиться с Прескоттом будет тяжеловато, но возможно.              — Тебя точно не надо подождать?              Мотаю головой:              — Ты можешь опоздать.              Хлоя шепчет что-то на прощание, и я улыбаюсь, когда слышу в этом почти бурчании «будь осторожна».              До своей комнаты я добираюсь тихо, по стеночке, без приключений. Поворот ключа, шмыганье внутрь — и я снова запираю за собой дверь. К окну не подхожу, чтобы никто не подумал, что я в комнате, не меняю даже положение штор, действую очень осторожно. Небольшая дорожная сумка на плечо, косметичка со всем необходимым, несколько футболок, пижама, две пары джинсов. В одну я переодеваюсь сразу, вторая отправляется в сумку. Осталось разобрать свою, ту, к которой я так и не прикоснулась.              Телефон — не звонящий, вырубившийся, насквозь мокрый — наверное, будет не спасти, но я бережно укладываю его в салфетки, чтобы потом, у Хлои в баре, попробовать все-таки починить. Зарядка оказывается целой.              Несколько тетрадей я сразу выбрасываю — они пахнут выпивкой, и мне это не нравится; из самых недр достаю полароид — живой, в тяжелой кофре, купленной на блошином рынке. Отвалилась пара кнопок и насадка на объектив, наверное, от удара, но я легко починю это — набор микроскопических инструментов тоже всегда у меня с собой.              Документы оказываются почти нетронутыми: у карточки поплыли края, у пропуска — фотография, так что меня особо не узнать.              Что делать с самой сумкой, не имею понятия, а потом ко мне приходит мысль, что можно постирать ее дома у Хлои — и она будет как новенькая. Поэтому абсолютно все, что мне нужно, я укладываю в дорожную черную.              Надо позвонить маме и зайти к Кейт, попробовать уговорить ее не поднимать панику, что Макс Колфилд пропадет до начала занятий.              Последний раз оглядываю комнату, а потом кидаюсь к подушке и достаю из-под нее фотографию Хлои. Да. Пусть будет со мной.              Мне хочется взять столько всего — например, мой ноутбук, но он никуда особо не влезет, поэтому я осторожно приоткрываю дверь, убедившись, что в коридоре никого нет, и так же тихо закрываю ее за собой.              Стучу к Кейт, но дверь открывается сама по себе — я вижу два силуэта за импровизированной ширмой, что отделяет часть Скотт от части Марш; и я очень тихо, так тихо, как только можно, пробираюсь туда.              И замираю.              На кровати, прикрытые одеялом по пояс и тесно прижавшиеся друг к другу, спят обнаженные Кейт и Брук.