Not about angels

                    

      у меня на лице вуалью застыла соль, ты стираешь ее промокшей насквозь футболкой, ты глядишь на меня, взъерошенный и босой, и любое касание кажется чем-то колким. я прижму тебя крепче, насколько хватает сил, чтобы время, над нами сжалившись, вновь застыло.              остается одно, о чем я могу просить — надави, если будет нужно, на мой затылок.

                           — Я бы хотела стать пиратом. — Хлоя повязывает радужную ленту вокруг головы и делает огромный узел, такой, чтобы его концы доставали ей до плеч. — У-у-у, одноглазый Джо или брутальный капитан Фортуна! — Она с ногами взбирается на барную стойку, чтобы открыть створки верхнего бара. — Я бы танцевала на тонких реях, на которых вешала бы своих врагов, отважно сражалась с французами и испанцами и была бы грозой морей! — Шаг, поворот, шаг обратно. — У меня была бы самая лучшая команда на земле, и мы грабили бы этот мир, оставляли бы его без грамма золота. Я забирала бы себе лучших женщин, а мужчин бы заставляла драить палубы…              — Это звучит слишком по-феминистски. — Дую в трубочку от колы и любуюсь пузырьками. — Почему только женщин?              — В смысле — почему женщин? — прищуривается Хлоя Прайс. — Потому что женщины прекрасны и непорочны, хотя я знаю парочку таких, как…              Как Кейт и Брук, думаю я, действительно прекрасные и непорочные, тесно прижавшиеся друг к другу и так ясно освещаемые солнцем, что я запомнила даже родинку на груди у Марш; черт возьми, умудрились выстроить свое хрупкое счастье у меня под самым носом, улыбаюсь я сама себе.              Хлоя продолжает мечтательно рассуждать о кораблях и скалах, а я любуюсь ее стройными ногами, обтянутыми все теми же джинсами, которые были на ней в день нашей первой встречи у фонтана.              Я закусываю губы — мои границы не исчезли, только расширились: я пугаюсь чужих рук, громких звуков, мне все чаще хочется замереть, застыть, раскрошиться, словно камень, но я стараюсь держать себя в руках.              — Тебе нравятся девушки, Макс Колфилд? — Хлоя спрыгивает с барной стойки и останавливается в сантиметре от меня.              Ее лицо настолько близко, что мне становится некомфортно — я сразу же тону в глубинах темно-сапфировых ночей.              Больное воображение рисует смелый поступок: податься ей навстречу — и посмотреть, что будет; но Хлоя ждет ответа, черт, вот этот ее взгляд я знаю. Мы ведь одни в баре сейчас. Нас никто не увидит. Никто не узнает. У нас будет секрет.              Нравятся ли мне девушки? Да, я люблю их фотографировать, они хрупкие и нежные, и в каждой из них можно найти что-то прекрасное. Но и делать фото мужчин мне нравится не меньше — сильные и мужественные или, наоборот, худые, с выпирающими позвонками, они тоже могут завладеть моим вниманием.              — Мне нравится фотографировать и тех, и других, — отвечаю я уклончиво, но не отстраняюсь.              — Нет, Макс, — шепчет Хлоя, обжигая сигаретным дыханием, — я спрашиваю, нравится ли тебе целовать девушек?              — Я не… — Что-то внутри меня екает. — Никогда не… Не…              Она отталкивает меня так быстро, что я не успеваю ничего сказать дальше, и снова хохочет, боже, этот издевательский хохот, который я уже терпеть не могу, отскакивает от стен рикошетом и возвращается ко мне рассыпавшимися надеждами.              — Я пошутила, Макс, — смеется Хлоя, взлохмачивая мои волосы. На запястьях звенит цепочка браслета, ударяясь о подвеску — крошечный якорь, и как я раньше его не разглядела? — Но, знай, я вот люблю, — подмигивает она.              Я не хочу отвечать на это, потому что «да-да, я знаю» — самые банальные слова, которые я могу произнести; потому что я знаю, как она целовала Рейчел; знаю, как ее руки прижимали ту к себе. Я видела их целующимися, слившимися в одно целое, постоянно. Неразрывные. Неделимые. Неразлучные.              Ей, наверное, сейчас очень больно, думаю я, глядя на Хлою, протирающую бар и подпевающую Элвису, негромко звучащему из колонок. Когда вот так уходит любимый человек, который был твоей половинкой, — это очень больно. Не могу понять, откуда я это знаю. Просто чувствую.              Рефлексирующая Макс. Эмпатия — мое второе я, но Хлою я чувствую не так, как, скажем, чувствовала плакавшую когда-то из-за низкого балла Кейт; нет, я ощущаю внутренние эмоции Прайс — они тяжелые и печальные, как волны на забытом всеми море.              — Если ты хочешь стать пиратом, — говорю я ей, — то я хочу стать морем.              Она замирает, поворачивает голову и снова смотрит на меня, и, черт возьми, я никогда, наверное, не научусь отводить глаза.              — Макс, я…              Она сейчас скажет что-то важное, я чувствую это, черт, вот сейчас, вот ее губы распахиваются, и…              — Два пива и закуски! — кричит мужчина, грузно усаживаясь за столик у двери. — Скоро будет дождь, — зачем-то говорит он сам себе.              — Есть, сэр! — громко откликается Хлоя, подставляя кружки под кран. Затем кидает на тарелку горсть арахиса и ставит все это на поднос. — Тис опять проспал, зато я смогу слинять пораньше, — сообщает она мне, когда проходит мимо. — Знаешь, ты можешь бросить свой дурацкий универ и работать тут, — говорит она, возвращаясь. — Здесь все-таки клево.              — Ага, — грустно киваю я. — Родители меня убьют.              Родители. Родители, которые кричали на меня почти сорок минут за то, что пропала из виду на пару дней, не отвечая на СМС. Родители, которые получили письмо о моем отстранении. Родители, которые разочаровались и решили урезать присылаемую сумму.              Да и к черту.              Моя стипендия — это семь тысяч долларов в год, меня не могут ее лишить просто потому, что меньше некуда. Кейт получает десять, Брук — двадцать пять, а я торчу в самом низу: у меня нет достижений или наград, хотя всегда можно поучаствовать где-то и заработать себе повышенную ставку.              — Мои родители оплатили только базовые уровни, — говорю я. — На бакалавриат я хочу попробовать получить грант.*              — Как самоуверенно, — фыркает Прайс. — Колфилд, брось, просто признай: у тебя не хватит смелости даже взять меня за руку.              — При чем тут твоя рука? — возражаю я и краснею: да, не хватит. — Речь о выступлении на конкурсах!              — Ну давай, расскажи мне, какой конкурс среди хипстеров у вас там самый крутой, — высовывает язык Хлоя, почти ложась на барную стойку. — Небось «Лучшее фото солнышка»?              — «Герои дня», — вздыхаю. — Прием работ заканчивается как раз через несколько дней после моего отстранения. Но у меня даже нет фотографии, — пожимаю плечами, — и я не хочу участвовать.              — Потому что там будут Чейз и Прескотт? — уточняет Хлоя.              Киваю, вздохнув. Прескотт со своими мертвенными черно-белыми фотографиями и Чейз с макроэстетикой. Кто для них окажутся герои дня? Они сами? У Кейт это будет фото распятия в какой-нибудь церкви, я уверена; у Кита — архитектура, а Юстас порадует огнями вечеринок; у миньонов Виктории будут вызывающие снимки самих себя или модельные, глянцевые, перефотошопленные.              Герой дня, думаю я, смотря на Хлою: худенькая Прайс только что притащила несколько бочонков пива, открыла и подключила их к кранам, а после залезла в щиток автоматики и с помощью плоскогубцев включила наружный свет, объяснив это тем, что кнопка прямого запуска давно уже не работает.              — Колфилд, ты просто трусиха, — говорит она мне, запыхавшись, обслуживая все прибывающих посетителей. — Признай это. Просто встань и закричи: я всего боюсь.              — Я бы лучше работала, как ты, чем училась с такими уродами.              Хлоя смотрит на меня, вздернув бровь — и я понимаю, что сморозила глупость. Черт…              — Прости, — шепчу я. — Да, я трусиха.              Хлоя машет рукой, мол, все хорошо, и бежит снова за подносом, пивом, закусками; а я достаю свой фотоаппарат и бережно вожусь с ним, подкручивая винтики, проверяю крышку, что держит бумагу, направляю объектив в случайную точку и щелкаю выбитой-вставленной кнопкой съемки.              Щелчок! Вспышка!              Хлоя.              Как всегда — куда ни направь взгляд, там будет Хлоя; через призму она кажется невесомой, когда наклоняется, чтобы поставить тяжелые кружки на стол, и камера ловит ее уставшее лицо, пытающееся казаться счастливым.              Но оно не кажется.              Как только Рейчел вернется, Макс, ты окажешься забытой и брошенной, напоминаю я себе.              Но сейчас здесь нет Рейчел. Есть только я и Прайс, в чьих синих волосах кружится прохладный ветер из распахнутых дверей.              — Хлоя, — шепчу я, и словно по волшебству она появляется рядом.              — Звала?              — Да как ты так меня слышишь? Нет, просто…              Хлоя закатывает глаза.              — Тис придет через пару часов, и у меня есть потрясающая идея, куда мы можем от него свалить, — заговорщическим шепотом сообщает она.              — Мы?              — Мы, — уверенно повторяет Хлоя.                     

* * *

                    Я не знаю, куда она меня везет, до последнего; так далеко от университета я еще никогда не была, поэтому меня откровенно страшит такая дальняя дорога — мы едем уже около получаса вдоль залива Комменсемент по Растор-уэй, что ведет на другой конец города, а потом въезжаем в лес — словно заскакиваем в портал; я вижу указатель «Променад-лайн», но мне это ни о чем не говорит.              На все мои «куда мы едем?» Хлоя загадочно молчит, только курит одну за другой и иногда напевает себе под нос неизвестные мне песни. Магнитола в машине молчит, словно позволяя насладиться окружающими звуками.              Мы сворачиваем налево, чуть тормозим на светофоре, а потом резко срываемся с места и заезжаем прямо в лес.              Если нас заметят, то штраф будет больше, чем моя годовая стипендия; но Хлоя явно знает, что делает — она юлит на своем пикапе между деревьев, а потом выезжает прямо к воде, останавливаясь в нескольких метрах от нее.              День выдался теплый, почти жаркий, солнце слепит глаза; шум волн обволакивает; и я выбираюсь из машины, сразу же снимаю кеды и зарываюсь ногами в теплый песок.              Я никогда не была так близко к чужой воде, не считая пляжей Сиэтла.              Хлоя скидывает свои изношенные кроссовки и садится прямо на песок, прислонившись плечом к шине пикапа. Ветер треплет ее волосы, они липнут к губам, лезут в глаза, нос и рот, но ей все равно — она просто замирает, всматриваясь.              Сажусь рядом с ней по-турецки и вдыхаю полной грудью.              — Слишком прекрасно, чтобы быть настоящим, — шепчу я.              Прямая последовательность действий — щелчок, вспышка, Хлоя.              Она привыкла к этому слишком быстро, как привыкают к свежему воздуху после городских улиц, поэтому даже не обращает внимания. Может быть, чувствует, как важен для меня каждый миг, запечатленный на пленку, а может, ей просто все равно.              Она ведь не знает, что именно ее фото я храню у себя под подушкой.              Потому что надеюсь, что когда-нибудь стану такой, как она.              Мы молчим — каждая думает о своем; и я чувствую, как Хлою отпускает, вместе с этим отпускает и меня; и становится чуть легче, проще, ярче. Здесь так спокойно.              Вода говорит со мной — я слышу ее шепот со дна, вся эта вода, до горизонта и за ним, все эти мили, соленые, пресные, говорят со мной; серые, как слюда, волны иногда сглаживают шелест жидких зеркал.              Но вода вовсе не каменная, нет.              Она раскинулась прямо передо мной и зовет меня — окунуться с головой, замереть, застыть, остаться в этой точке покоя, абсолютного спокойствия, собственного пространства. Она манит, гудит, волнуется; шепотом все громче, навязчивее.              Холод колет пятки, колени, а потом поднимается выше, к поясу; я слышу голоса за спиной, но шепот на глубине в тысячу раз важнее этого, потому что там — я знаю это — мое спокойствие и спасение, моя константа.              Оно говорит о том, что все мои перекрестки безжизненны и пусты, и моя дорога уносит людей совсем не так, как шторм, и однажды я все равно закончусь, поэтому мне просто нужно наклониться и…              — Макс!              Хлоя дергает меня за руку, я снова падаю на нее, она по пояс в воде, мокрая, холодная, тащит меня к берегу за подмышки, матерится и ругается; на берегу отвешивает мне подзатыльник и кричит в лицо, что я могла утонуть, а я смотрю на нее, смотрю и думаю о том, что еще минута — и я услышала бы шепот со дна.              — Если бы я знала, что…              Она все еще злится, она кричит и бранится, ее майка, чудовищно мокрая и холодная майка обтянула ее тело так, что я вижу всю ее грудь и ребра, но мои губы сухие, а руки трясутся, и я все еще рвусь к воде.              — Я ударю тебя, если ты сделаешь что-то подобное еще раз, — говорит Прайс.              Она в бешенстве, я это вижу — стучит кулаком по капоту, сетует, что не носит с собой плед, кричит на меня: «О чем ты думала?» — и трясет за плечи.              Личное пространство?              Хлоя?              Нет, так не бывает.              Она до смерти напугана — ее лицо белее простыни, и она все еще злится — кричит так, как кричат от страха за кого-то, путаясь в самой себе.              — Я привезла тебя сюда двадцать…              — Хлоя, — я подхожу к ней, — пожалуйста. Не кричи.              — Ну тогда объясни мне, черт бы тебя побрал, что это вообще было! — С третьего раза у нее получается-таки зажечь сигарету.              Я не могу. Не могу ей рассказать, потому что соврала не далее как сегодня утром; а еще я совсем не знаю ее; и, пожалуй, стоит себе напомнить, что это именно из-за ее подружки меня травят и что она, вообще-то, может пойти и сказать всем, что Рейчел пропала не из-за тупой отфотошопленной фотографии; и вообще она не тот человек, с которым стоит связываться, потому что она…              — Хлоя, я не могу.              Да, Хлоя, прости, я не могу сказать тебе, что вода со мной разговаривает. Это ненормально.              — Можешь. Не хочешь. Но можешь.              — Хлоя, пожалуйста…              — Макс, я пытаюсь понять…              — Не дави на меня! — вскрикиваю я и сама пугаюсь своего крика.              Хлоя делает шаг назад, поднимая руки.              — Хэй, спокойно, безумная Макс.              — И не называй меня сумасшедшей.              Меня кидает. Шатает. Бросает из стороны в сторону. Я ничего не понимаю — я не осознаю своих чувств. Я хочу вывернуться перед ней наизнанку, а с другой стороны, я хочу врать, предавать и обманывать, бежать или бить ногами по ее телу. Полюса. Крайности.              Вы знаете, каково это — иметь крайности, в которые тебя может бросить в любой момент? Сегодня ты хочешь рассказать ей все, сознаться, а завтра ненавидишь себя за это.              Завтра я буду себя ненавидеть.              Но это будет завтра.              — Мы можем просто… поехать обратно?              — Да, Макс, — говорит Хлоя, и я чувствую нотки раздражения в ее голосе. — Спасибо, что разделила со мной любовь к важному для меня месту.              — Хлоя, пожалуйста, прости…              — Поехали. — Она разворачивается и идет к машине, мокрая, взъерошенная, ничего не понимающая.              И я чувствую, понимаю: сейчас мы сядем, захлопнем двери, молча доедем до ее дома или, что еще хуже, до моего общежития и погибнем, задохнемся в тишине между нами. А потом она исчезнет. Растворится. Потому что я сделала что-то неправильно, не так, как нужно — я наполнила ее любимое место страхом, а так не поступают.              Я не хочу этого. Я так долго гналась за тишиной между мной и миром, что сейчас, когда встретила звук, полюбила его с первых нот.              Поэтому я бегу за ней, утопая мокрыми ногами в песке, и хватаю за руку.              И это первый раз в моей жизни, когда я за кем-то бегу.              Мне не нужно ничего говорить, думать или добавлять — она знает сама, как я ненавижу прикосновения к другим, как мне неприятно, тяжело сделать что-то самой; я слишком пассивна даже для ссоры, черт, но сейчас…              Ее прохладная, все еще мокрая ладонь вдруг оказывается удивительно нежной.              Хлоя дергается от неожиданности.              Останавливается.              Но не поворачивается, потому что ей самой сейчас страшно: она не знает, чего от меня ожидать — а я просто сжимаю ее ладонь своей и говорю:              — Прости. Давай мы поедем домой. Или куда угодно. Я все-все расскажу. Обещаю.              Я знаю, что она улыбнулась. Я не вижу ее, но знаю это, чувствую, как ее отпустил этот гнев.              Даже когда Хлоя кладет ладонь на рычаг коробки передач, я не убираю своей руки с ее.              Макс Колфилд, говорю я себе, ты сбрендила. Сошла с ума.              Ты спятила, как мартовский заяц.              Но это лучшее, на чем можно повернуться.                     

* * *

                    Я рассказываю все Хлое так, словно это происходит не со мной. Под литры горячего кофе, укутанная в три пледа, в полосатых носках, я пытаюсь сказать ей, что я чуть отличаюсь от других.              Мне тяжело говорить — она всматривается в мое лицо, я прячу глаза, нервно тереблю плед в руках, глотаю кофе, но вместо того, чтобы тщательно подбирать слова, просто распахиваюсь.              Вот она я, Хлоя Прайс, протяни руку да потрогай; вот эти буквы, вот предупреждения, вот мои страхи и моя боль, вот мои желания, надежды и чувства. Трогай это все, бери, но не забудь вернуть; потому что мои куски, оставленные тебе, могут убить нас обеих.              Хлоя не понимает меня, но пытается; касается кончиками пальцев моей руки, задает вопросы, не смеется, но иногда улыбается; а потом я объясняю все снова и снова — по кругу, пока она не поймет. Потому что здесь нет половинчатых понятий. Ты либо знаешь, как с этим жить, либо нет.              Когда все начинается в детстве, когда заканчивается в шестнадцать, когда возвращается в девятнадцать — ты живешь с этим, принимая как данность, но все равно подсознательно борешься, хоть и сдаешься — за все годы борьбы я так и не смогла избавиться от многих привычек, которые храню в тайне ото всех; ведь если застукают, будет стыдно.              Когда-то у меня было десять пунктов, от которых мне надо было уйти в сторону нормальности, но кто диктовал эту нормальность, я не знала, поэтому ушла только от семи, а остальное…              Остальное все равно вернулось.              — Вот почему фотография, — догадывается она. — Визуализация — твоя сильная сторона, начни ее тренировать — и ты станешь настоящей занудной энциклопедией!              Мы не составляем карточки, что можно, а чего нельзя: Хлое это не нужно; она понимает все без слов, но потом все же задает самый неловкий для меня вопрос:              — А как же поцелуи, а, Макс? И остальные удовольствия.              Смущенно качаю головой; Хлоя опять хохочет (чем бесит меня, признаю), а потом подмигивает:              — Мне говорили, я неплохо целуюсь. Не хочешь проверить?              — Если я скажу «да», то что будет? — наивно спрашиваю я.              — А ты скажи! — с вызовом отвечает Хлоя.              — Воздержусь, — отшучиваюсь я.              Целоваться с Хлоей Прайс не входит в мои планы, но я знаю, что сделала что-то не так — потому что ее рука очень быстро покидает мою, находятся дела и ей хочется еще раз покурить — на улице, стоя под козырьком; она вылетает из квартиры, и, кажется, я вижу, что ее щеки покраснели от… досады? Неловкости? Хлоя Прайс вообще умеет чувствовать дискомфорт?              Нам обеим нужен перерыв, решаю я, не пытаясь ничего изменить сейчас. Я чертовски устала, поэтому забираюсь под одеяло и сворачиваюсь клубочком — мои минутки дзена никто и никогда у меня не отнимет; хотя стоит мне закрыть глаза, как я вижу бутылку, подставленную к моим губам.              Я боюсь за свое будущее, потому что не знаю, что будет через девять (уже восемь) чертовых дней, когда Хлоя Прайс для меня закончится и я опять останусь там одна, наедине с монстрами. Но я не хочу думать об этом.              Крошечный ритуал — браслеты на запястье больно щелкают по покрасневшей коже, чтобы заставить не думать.              Хлоя возится на кухне, я слышу ее мягкие шаги и шорох, кажется, она что-то пишет или рисует; потом включается кофемашина, а потом я проваливаюсь туда, где нет Нейтана, Виктории и остальных, только тьма.              И лишь вечером, укутавшись в огромный плед, я подхожу к Хлое, сидящей на подоконнике и курящей свои бесконечные сигареты, и тихо-тихо спрашиваю:              — Хлоя, почему я?              Она знает, о чем я. Я вижу это по ее лицу, по дрогнувшим плечам — от неожиданных вопросов ее плечи всегда чуть дергаются; она прекрасно понимает, что я имею в виду, поэтому не переспрашивает пустое «о чем ты?».              Она просто отвечает:              — Потому что ты необыкновенная, Макс Колфилд. И я тебе это докажу.