Not about angels

      Та самая песня: Florence + The Machine — Never Let Me Go       

Давай с тобой почаще говорить?       Ты можешь прошептать, а я услышу. Ты вроде бы не знак, что послан свыше, но сердца четкий, выверенный ритм, но голос, разорвавший тишину, все то, что я могу назвать бесценным, ты для больного стала Авиценной, я видел крест —       и я к нему шагнул.

      Я пялюсь в экран ноутбука, наверное, уже второй или третий час, не меняя изображения, становясь воплощением шутки про вечный рабочий стол.       Горячий душ и гора таблеток все-таки спасают меня от повторной простуды, но это не отменяет того факта, что Хлоя Прайс неделю назад скинула мне сообщение на почту: «Скоро увидимся» — и исчезла.       Ну, нет, исчезла — слишком громкое слово, я бы сказала, увязла по уши в работе, потому что, как ни зайди в бар, Хлоя оказывалась занята так, что бросала мне: «Привет, Колфилд» — и уносилась с подносом обратно в зал. Никогда бы не подумала, что по вечерам после моей учебы здесь могут быть забиты все столики.       Я уже даже познакомилась с барменом Тисом, тем самым викингом, и новым татуировщиком Люком (прежний все-таки не выдержал фиаско с зеленым цветом и уволился), который, кстати, сейчас учится у нас в магистратуре. Каштановые, вьющиеся по плечам волосы делают Люка похожим на Людовика XIV; поэтому он занимает целых два снимка на моей новой полароидной стенке.       Но Хлою мне не поймать: словно бумажный змей, она выскальзывает из рук, прячется от взглядов, и я знаю, что под ее майкой до сих пор не оттертые до конца надписи.       Прожив еще одну неделю, постоянно перебирая тяжелый кулон, бережно спрятанный под футболкой, я набираюсь смелости и, в очередной раз заехав в «The Red Hot», встаю у Хлои на пути.       Взъерошенная, вспотевшая, порядком вымотанная Прайс смотрит на меня как на хлебные крошки, валяющиеся то тут, то там.       — Тис сказал мне, что ты работаешь две недели без выходных, — говорю я, стараясь вложить в свой голос максимум уверенности.       — Да, есть такое. — Хлоя огибает меня, изворачивается и забирает грязную посуду со стола.       — Зачем? — Иду за ней.       — Предположим, мне нужны деньги, — кривится Прайс.       Хлоя вновь отворачивается, принимая заказ, но я хватаю ее за руку и под недоуменными взглядами присутствующих выталкиваю из бара на улицу.       — Колфилд, какого хрена?       Действительно, какого хрена я беру ее за руку и сама куда-то веду?       Конечно, она пользуется этой минутой, чтобы закурить, — я оказываюсь в клубе дыма просто потому, что сделала что-то не так, как хотел этот сгусток умирающей синей энергии.       — Я хочу с тобой поговорить. — Кажется, это звучит слишком отчаянно. — Удели же мне время!       — О, бунтующая Макс — это так сексуально. — Прайс ехидно ухмыляется. — Чего еще ты хочешь?       Я краснею, а Хлоя опять смеется.       — Ладно-ладно, признаю, — она взмахивает сигаретой, — я чутка забила на тебя, но я исправлюсь. Завтра после смены, ок? — Предпоследняя затяжка. — Я закрываюсь одна, заодно и поболтаем. — Сейчас она в последний раз выдохнет дым, потушит сигарету и испарится, я это знаю.       Случайное прикосновение руки к руке — и Хлоя снова исчезает, оставляя за собой лишь дрожащий воздух.       И стоит ли говорить, что я жду завтрашнего вечера больше, чем чего-либо?       

* * *

      По будням «The Red Hot» работает до десяти, по пятницам и субботам — всю ночь, а в воскресенье закрывается в девять, чтобы можно было успеть навести порядок и подготовиться к следующей неделе.       И все бы замечательно, но в восемь утра в понедельник у меня первая пара фотофизики, и как встать на нее, если мне удастся заполучить Хлою хотя бы на пару часов ночью, я не имею никакого понятия. В последнее время я сплю крепко и много, поэтому жалких шести часов мне не хватит на то, чтобы выспаться.       Но сейчас важно не это. Потому что я опаздываю, я чертовски опаздываю: уже почти десять, а я до сих пор не сделала развертку на завтрашнюю оптику — детали грустно смотрят на меня со стола.       К черту пару. К черту домашнее задание. К черту все.       Заскакиваю к Кейт. Они с Брук лежат на полу, укрывшись пледом и смотря кино на экране ноутбука, дрыгая ногами в воздухе и то и дело смеясь. Прошу Кейт сдать завтра за меня папку, если меня все-таки не будет — ну что-то же я там сделала.       Марш молча кивает, Брук вскользь замечает, что ночные похождения могут быть опасны и куда проще приводить кого-то сюда, чем бежать к кому-то туда, и я слышу, когда закрываю за собой дверь, тихое:       — Бедная Макс…       Но фраза не остается у меня в голове, она будто проходит сквозь меня, не оставляя следов или зацепок.       В моих мыслях только Хлоя, к которой я лечу, прихватив в сумку пару горячих сэндвичей, сделанных специально для нас, и закинув туда полароид с новыми кассетами и запасную футболку на случай, если…       Если вдруг Хлоя предложит переночевать у нее.       Она ведь может, да?       Несусь по улице вниз, сворачиваю налево вдоль широкой стены к уже погасшей красной вывеске и толкаю тяжелую дверь, сразу же оказываясь в царстве теней и света.       Хлоя мягко двигается в приглушенном свете фонарей и пыльных, едва работающих гирлянд. Она в тех самых джинсах с невероятно огромными прорезями и майке, в которых была в тот первый раз, когда я пришла сюда зарядить телефон; стоит спиной ко мне, подпевая незатейливым мотивам «Aerosmith», тряся головой на особо громких нотах и снимая флажки с потолка.       Мне так хочется на нее смотреть.       Так хочется прикоснуться.       Не понимаю, откуда это желание и тянущий, словно заполненный водой, шар в области сердца: она же ничего такого не делает, кроме как монотонно сдергивает цветные треугольники и бросает их вниз; да только каждый раз при этом она выгибается дугой, чтобы достать до очередного, и отчетливо громко выстукивает ногой в такт песне.       Она сумасшедшая. Я уже это говорила?       И я не знаю, как назвать это растущее чувство в груди — будто в выжженной солнцем пустыне вдруг обнаруживается участок земли, на котором начинают прорастать цветы; и я накрываю их прозрачным колпаком, стараясь защитить от песчаных бурь.       Хлоя не замечает меня — здесь дверь не скрипит и не закрывается с громким хлопком; поэтому она ловко слезает с очередного стола, взбирается на другой, третий… А я все стою и любуюсь, как в вырезах ее футболки виден край черного белья или как острые колени отталкиваются от деревянной поверхности, чтобы взлететь снова.       — Колфилд, я знаю, что ты смотришь, — говорит она, и я роняю сумку от неожиданности.       — Прости, — улыбаюсь.       — Пялься, сколько хочешь. — Она поворачивается ко мне. С болью замечаю, что некоторые слова до сих пор не стерлись с ее кожи — она носит их, словно татуировку или клеймо, но не говорит ни слова, когда ловит мой взгляд на своей груди. — Я вся твоя, — смеется она, соскакивая со стола. — Осталось вымыть барную стойку — и все, — мечтательно произносит Хлоя. — Ну и флажки сложить. Займись этим, кстати, не стой на месте!       Я вздыхаю.       — У меня есть сэндвичи, — говорю я. — Может, потом перекусим?       В следующую секунду Хлоя в два прыжка преодолевает пространство между нами, роется в моей сумке и достает оба бутерброда, завернутых в фольгу.       — Бэ-шум-на, — говорит она, вгрызаясь в белый хрустящий хлеб зубами.       — Бэ-э-эзумно? — передразниваю я ее. — Там два…       — Второй я съем попозже, — нагло объявляет Прайс.       Держа в одной руке надкушенный сэндвич, в другой — тряпку, Хлоя наклоняется над стойкой и флегматично водит куском ткани туда-сюда.       Я не знаю, чего она ожидает, — может, что пролитое пиво или другие въевшиеся пятна исчезнут сами по себе, но сейчас это не работает. Неудивительно, что бутерброд кончается быстрее, чем она домывает первое пятно, а потом она жалобно и абсолютно по-прайсовски заявляет:       — Как же я заебалась.       Молча пожимаю плечами. Монотонное складывание флажочков в большой картонный ящик явно положительно влияет на меня; подобные занятия вообще всегда занимали мой мозг целиком и полностью — например, я могу часами складывать мозаику или разрезать листочки на равные части.       Поэтому отмыть с десяток пятен, пока Хлоя переодевается в подсобке, для меня не становится проблемой: тряпка да пара капель моющего средства, работы на десять минут, и, пока я помогаю Прайс еще и со столами и стульями, она как раз собирает огромный пакет, который нужно перенести с работы домой, относит его в машину, прислоняется к барной стойке и сообщает, что мы почти закончили — осталось только выключить музыку и свет.       Хлоя закатывает рукава тонкого зеленого свитера и тянется к приемнику, чтобы отключить его, но я почему-то резко выбрасываю руку вверх, останавливая ее.       Потому что начинает звучать песня, от которой у меня бегут мурашки по коже.       А на дне океана так спокойно лежать, как в храме, где можно совсем не дышать, совсем не молиться, а просто молчать; я навсегда здесь осталась — и лишь тысяча шумных миль волн надо мной.       Хлоя замирает, так и не нажав на «стоп».       Мир останавливается.       Я зачарованно ловлю каждое слово, и когда тонкий голос выводит: «Не отпускай меня никогда», Хлоя поворачивается ко мне и протягивает ладонь.       — Позволите? — В ее синих-синих глазах нет ни капли насмешки.       Музыка меняет небо, мир и людей, она изменила и меня, наверное, потому что еще месяц назад я бы шарахнулась от этого, а сейчас просто вкладываю свою руку в ее и встаю.       То, что происходит в эти секунды, кажется мне настоящим волшебством. Хлоя молчит, только смотрит мне в глаза и крепко обхватывает своей теплой ладонью мою; а я набираюсь смелости и как-то сама по себе прижимаюсь к ней сильнее, задерживая дыхание.       Я не могу оторвать от нее взгляда, не могу — и все, точка, конец, обрыв, бездна; потому что она такая тонкая и хрупкая, что мне страшно ее отпускать.       Мы двигаемся в такт, синхронно покачиваясь, чуть переставляя ноги по кругу; ладонь в ладонь, и моя рука сама собой ложится на острое худое плечо, а ее пальцы придерживают мою талию.       Я не знаю, что происходит, — потому что я не хочу это осознавать; потому что я отпускаю себя, теряясь в теплых опаловых глазах и едва заметной улыбке; и я чувствую, как наши ладони греют друг друга.       Это выглядит, наверное, чертовски нелепо и безумно, но мы танцуем до конца песни, а потом диск заканчивается, и повисает тишина, а мы все еще кружимся, едва-едва, все сильнее прижимаясь друг к другу, все ярче замечая искры вокруг нас.       В моем сердце цветут розы, и их тяжелые бутоны с капельками росы хочется сорвать и подарить Хлое.       Синие-синие цветы.       Как ее волосы, глаза и небо над нами.       

* * *

      Конечно, я остаюсь на ночь у нее. Мы в тишине едем в ее квартиру, и Хлоя сразу же ныряет в душ, уже оттуда швыряя вещи на пол; а я тащу тяжелый пакет и закрываю дверь на замок.       Я так не хочу, чтобы наступал этот щелчок и Хлоя снова становилась большим сгустком энергии; мне бы замереть и застыть, изо всех сил зафиксироваться в этом моменте.       Прайс это чувствует.       Поэтому она просто делает то, что не сделал бы никто другой: она обнимает меня, мокрая, в огромной майке, со стекающей с волос водой; просто обнимает и молчит; а мои руки прижимают ее к себе так сильно, что я чувствую, как ломаются мои стальные преграды.       Только для нее.       Потому что невозможно сорвать розы из сада без моего разрешения.       Она ничего не говорит, мы вообще не сказали друг другу больше пяти слов за всю дорогу, просто потому что что-то изменилось между нами; и я знаю: для Хлои то, что должно было стать просто танцем, стало чем-то особенным. И не будь я Макс Колфилд, если бы не знала, что она сделала это специально.       — Мне надо выпить, — говорит она, доставая бутылку виски из шкафчика. — Чистый Джек.       Не «я хочу», не «будешь?», а «мне надо».       И неважно, что я отказалась бы в любом случае: напиваться перед парами (хоть бы на одну успеть завтра) в мои планы не входит; все равно звучит цепляюще-обидно.       Хлоя носится по кухне, раскладывая по местам какие-то вещи, попутно открывая бутылку, делая глоток и разнося по крошечной комнате горький запах односолодового виски.       Каждый раз, когда она наклоняется, ее чертова короткая футболка оголяет бедра, и я краснею, глядя на чуть покрасневшую кожу с россыпью родинок.       А потом Хлоя напивается — незаметно для меня и для себя (для меня — потому что я вообще не чувствую реальности, для нее — потому что она не знает границ) — и музыка из колонок оглашает весь район; готова поспорить, ее слышно даже в моем кампусе.       Она начинает танцевать — хаотично двигать руками и ногами, ронять на пол пепел от сигарет, запивать все виски, босиком ходить по подушкам, разбросанным по кухне; Хлоя двигается, как шторм, как ураган, как нашествие бездны — умудряется еще и подпевать совершенно не в такт, а потом и схватить меня за руку, чтобы заставить двигаться тоже.       Я снова поддаюсь — я не пьяная, я совершенно понимаю, что происходит, но мне так нравится этот драйв, что исходит от нее; я становлюсь зависимой от этого; я делаю вещи, мне не свойственные, и мне страшно — потом будет страшно, я знаю, но не сейчас.       Сейчас я вижу, как задирается ее футболка, вижу хлопок черного белья и шрамы в низу живота, словно от стальных ножей, вижу ее поцарапанные ноги и двигаюсь так нелепо, как только возможно.       Хлоя заставляет меня раздеваться — я снимаю джинсы, что сковывают движения, и натягиваю ее старую пижаму, из которой почему-то вываливаюсь; но Хлое все равно, она уже вовсю обнимает меня и говорит какие-то бессвязные, нелогичные вещи.       Когда бутылка виски пустеет, она заговорщицким шепотом зачем-то сообщает мне, что никогда в жизни не спала голой, распахивает окно настежь и гонит меня в соседнюю комнату спать.       В ответ на мои возражения о том, что спать я не очень хочу, она только продолжает петь какую-то неизвестную мне песню и громко хлопает дверью.       Сюрреализм: человек, который вырастил в вас цветы, поет в соседней комнате, лежа раздевается на полу, а вы сидите на кровати, обхватив колени руками, и не знаете, что делать.       Ложусь на подушку, пахнущую шампунем Хлои и ей самой — горькие сигареты, пот и лак для волос — и вслушиваюсь.       Сердце подсказывает мне, что засыпать еще слишком рано.       Тонкие стены сотрясаются от Хлоиных песен неизвестных исполнителей, потом они становятся все тише, я слышу шорох и негромкий звук падения — она снимает футболку — и повисает тишина.       Тишина, в которой я схожу с ума и все мои цветы наклоняют бутоны, потому что их лишили солнца.       Но только на секунду.       Потому что после я слышу то, от чего в низу живота скручивается тугой ком.       Рваный вздох, полный желания.       Это невозможно спутать ни с чем. Невозможно забыть. Это невозможно выкромсать из себя ножом. Когда ты слышишь такой вздох, мир крутится со скоростью волчка.       Нет, я не могу…       Я не…       Да.       Не выдерживаю — любопытство всегда берет верх над чем угодно — и приоткрываю дверь; знаю, что Хлоя спит к ней макушкой, поэтому у меня есть крошечный шанс, что меня не заметят.       В свете убывающей луны обнаженная Хлоя Прайс, трогающая, касающаяся, берущая себя, кажется вырванной фотографией, сброшенным влажным листом в проявочной; и тишина пронзается только ее резкими вдохами и выдохами.       Затаив дыхание, жадно вслушиваюсь в каждый звук; и воздух, наш общий воздух, дрожит и искрится.       Я вижу ее грудь — твердые от прохладного воздуха соски; ребра — они выпирают так сильно, что кожа вот-вот лопнет, раскрывая обнаженные мышцы; напряженные плечи — худые и острые, чуть опущенные; очертания тонких рук в темноте.       Я знаю, что ее пальцы блуждают между ее ног, хмельно-сухие губы раскрыты, а ресницы дрожат.       Знаю, что поймаю, не могу не — заставляю себя смотреть, как она выгибается, подается бедрами навстречу своей руке и опускается вновь; как зажимает рот влажной ладонью, чтобы не выдать себя; как все тело расслабляется — и теперь она тяжело дышит, почти стонет. Глаза ее блестят в темноте, словно звездное небо на несколько секунд стало ближе к ней.       И когда я падаю на подушку в соседней комнате, то отчетливо понимаю, что она прижимала ладонь ко рту, чтобы спрятать там имя, едва не срывавшееся с губ.       Макс.